Хару слушал и почти всегда думал о другом.

— Ты опять не здесь, — однажды сказал Кэйтаро, щёлкнув пальцами перед его лицом. — Женщина?

— Что? — поднял глаза Хару .

— Значит, женщина, — довольно заключил Кэйтаро.

Рэн усмехнулся.

— Не похоже. Такацуки смотрит не как влюблённый. Скорее как монах, который потерял храм.

Сэйити аккуратно поставил чашку.

— У монахов хотя бы есть правила. У нашего друга, кажется, есть тайна.

Хару промолчал. Кэйтаро наклонился через стол.

— Скажи честно. В Киото осталась девушка?

Хару подумал об Акико у пруда, о книге в её руках, о том, как она часто просила прощения за само своё присутствие.

— Осталась, — сказал он.

Трое друзей переглянулись, Кэйтаро присвистнул.

— Наконец-то ты сказал что-то человеческое.

Хару не был уверен, что это правда.

Он рисовал её по ночам, плохо. Человеческие руки всё ещё раздражали его. Вода могла повторить линию лица в отражении без усилия, а кисть требовала терпения, нажима, памяти пальцев. Но именно поэтому он продолжал.

На бумаге Акико получалась не такой, как в жизни. То слишком серьёзной. То слишком взрослой. То слишком печальной.

Он рисовал её руку, сжимающую книгу. Прядь волос у виска. Плечи, которые она всё время старалась сделать уже, будто чем меньше места займёт её тело, тем меньше причин будет у мира её заметить.

Однажды Кэйтаро увидел рисунок. Хару не услышал, как тот подошёл. Это было унизительно. Когда-то он слышал рыбу под толщей воды, а теперь не заметил человека за спиной.

— Так вот она, — сказал Кэйтаро.

Хару накрыл рисунок ладонью.

— Не трогай.

— Я и не трогаю. Только смотрю. Красивая?

— Да.

Ответ вышел слишком быстрым. Кэйтаро улыбнулся, но улыбка постепенно стала менее весёлой.

— Кто она?

Хару молчал.

— Дочь какого-нибудь торговца? Чиновника? Учителя? — Кэйтаро понизил голос. — Не говори, что актриса. Хотя с твоим лицом даже актриса была бы почтенной историей.

— Она из нашего дома.

— Служит?

— Её мать служит. — убрал руку с рисунка Хару.

Кэйтаро долго смотрел на него, потом выдохнул:

— О.

Одно короткое слово и в нём сразу стало больше стены, чем в любом господском доме.

— Она не вещь, — сказал Хару.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Кэйтаро сел напротив.

— Такацуки, я не враг тебе. — впервые за всё время он выглядел не насмешливым, а почти осторожным.

— Тогда не говори так, будто её нет.

— Для тебя её и нет.

Хару поднял на него взгляд, в комнате потемнело, хотя лампа горела ровно.

Кэйтаро заметил это и побледнел, но продолжил:

— Не сердись. Я говорю не о том, существует она или нет. Я говорю о мире. В твоём мире дочь служанки может быть… воспоминанием. Привязанностью. Благодарностью. Ошибкой юности, если хочешь. Но не женой.

Слово “женой” ударило странно. Хару ещё не произносил его даже внутри себя.

Он хотел быть рядом с Акико. Хотел защитить, хотел дать ей книги, дом, имя, право не кланяться слишком низко. Но человеческое слово “жена” вдруг собрало всё это в форму — опасную, невозможную, ясную.

Кэйтаро смотрел внимательно.

— Ты ведь думал об этом?

Хару не ответил.

— Конечно, думал, — тихо сказал тот. — Поэтому тебя и отправили сюда.

Хару медленно сжал пальцы, бумага под ладонью смялась.

Кэйтаро поморщился.

— Твой отец не глуп. Мать тоже. В доме видели, куда ты смотришь. Просто пока она была ребёнком, это называли странностью. Потом жалостью. Потом привычкой. Но она вырастет, Такацуки. И тогда всё это перестанет быть милым.

— Она уже растёт, — сказал Хару.

— Вот именно.

Вода в чашке на столе пошла рябью, Кэйтаро замолчал. Хару опустил взгляд и заставил воду успокоиться. Человеческая жизнь требовала не только дыхания. Она требовала сдержанности.

После этого разговора он впервые стал думать о браке не как о человеческом обычае, а как о двери. Закрытой и тяжёлой. Охраняемой родом, деньгами, страхом, слухами, правилами, которые никто не писал, потому что все и так знали, кому куда можно входить.

В мире духов путь был жесток, но честен: река течёт вниз, снег тает весной, смерть приходит, когда её час настал. В мире людей всё было сложнее. Здесь можно было любить и всё равно не иметь права протянуть руку. Можно было спасти жизнь и сделать человека несчастнее. Можно было назвать кого-то дорогим — и тем самым погубить.

Хару начал считать, не годы — возможности.

Если он откажется от наследства, Акико и её семью выгонят раньше, чем он успеет защитить их. Если попросит отца дать ей образование, это заметят и превратят в сплетню. Если попытается устроить её при школе или лавке, все спросят, почему наследник Такацуки заботится о дочери служанки.

Если ничего не сделает, однажды её выдадут замуж за кого-нибудь “подходящего” — садовника, приказчика, вдовца с двумя детьми, человека, который будет считать её удачей, но никогда не поймёт, что в ней живёт весна, пережившая смерти.

Он не мог этого допустить, но впервые за все свои жизни понимал: одного “не могу” недостаточно.

Нужно было стать тем, чьё желание имеет вес. Юдзуру Такацуки должен был стать сильным в человеческом мире. Не ради семьи. Ради девочки, которую этот мир упорно ставил на место.

***

Кицунэ нашла его у книжной лавки в дождливый день.

Разумеется, она выглядела не так, как прежде. В Токио ей нравилось носить человеческие лица, подходящие улицам. В этот раз она была молодой женщиной в модной накидке, с зонтиком и улыбкой, слишком острой для приличного разговора.

— Ты пахнешь речной тоской, — сказала она вместо приветствия.

Хару даже не повернул головы.

— Как она?

Кицунэ вздохнула театрально.

— Ни “здравствуй”, ни “ты прекрасно выглядишь”, ни “как тебе новый век, госпожа Лиса”. Только она.

— Как она?

— Жива. Упряма. Читает всё, что ты ей оставил. Иногда плачет, когда думает, что никто не видит.

Хару закрыл глаза.

— Её обижают? — глухо прозвучал вопрос.

— Люди всегда обижают тех, кто не умеет быть удобно маленьким.

— Кицунэ. — злой взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Не смертельно, — сказала она уже мягче. — Но часто.

Он сжал книгу в руке.

— Я должен вернуться.

— Ты вернёшься, — сказала кицунэ. — Только не так, как думаешь.

Он посмотрел на неё. Она улыбнулась.

— Тебя позовут домой не за любовью, водяной. За браком.

Письмо от отца пришло в начале весны 1905 года.

Бумага была плотной, дорогой, запах чернил — сухим и строгим. В письме говорилось о делах семьи, о необходимости присутствия Юдзуру дома, о будущем, которое нельзя откладывать, и о дочери одного высокопоставленного человека, воспитанной, достойной, “подходящей”.

Подходящей.

Хару долго смотрел на это слово. Люди любили подгонять друг друга, как мебель к комнате.

Он не сразу вернулся в дом Такацуки. Сначала пошёл к воде. Канал у храма почти не изменился. Вода всё так же темнела у камней, всё так же несла лепестки и мусор, всё так же притворялась, что ничего не помнит.

Но Хару помнил, здесь когда-то дрогнула капля на её душе. Здесь он впервые понял, что человеческое тело может хотеть не только воздуха, но и присутствия другого человека.

Дома его встретили как наследника. Мать обняла его осторожно, будто всё ещё боялась, что он окажется мокрым и холодным, если прижать слишком сильно. Отец смотрел оценивающе: плечи, осанка, лицо, взгляд.

— Ты стал мужчиной, — сказал он.

Хару подумал: нет. Я стал лучше притворяться.

Но поклонился.

— Отец.

Акико он увидел только на второй день.

#кицунэ #духводы #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #тайнаялюбовь #бракпорасчёту #новаяяпония #книжнаяэстетика

Глава 16. Бесполезный дракон