Не сразу, конечно. Сначала говорили о наставниках, потом о делах семьи, потом о том, что молодой господин должен видеть новый мир — Токио, Йокогаму, конторы, школы, железные дороги, людей, которые строят будущую Японию.
Я услышала это от старшей служанки, когда несла поднос с чаем.
— Наконец-то, — сказала она другой. — Может, без него девчонка перестанет смотреть выше своего места.
Я чуть не уронила чашки. Вечером пошла к бочке, там лежала целая книга. Тонкая, потрёпанная, с потемневшим корешком. Внутри, на первой странице, его рукой было написано:
“Читай медленно. Я вернусь раньше, чем ты закончишь.”
Я прижала книгу к груди. Почему-то это обещание сделало больнее, а не легче. Он нашёл меня у пруда, того самого. Мне туда всё ещё нельзя было подходить, но в тот вечер запреты казались чужими.
Юдзуру-сама остановился рядом.
Ему было восемнадцать, и он уже почти не походил на мальчика, который когда-то вытащил меня из воды. Высокий, спокойный, в западной рубашке под тёмным хаори. Но глаза у него были прежние.
Глубокие. Слишком внимательные.
— Тебе нельзя здесь быть, — сказал он.
Я посмотрела на воду.
— Вам тоже.
Он помолчал.
— Меня отправляют.
— Я слышала.
— Я вернусь.
— Все так говорят. — слова вырвались сами.
Я испугалась собственной дерзости и сразу поклонилась.
— Простите.
— Не надо.
Я сжала книгу.
— Зачем вы всё время говорите “не надо”?
Он посмотрел на меня.
— Потому что ты слишком часто просишь прощения за то, что существуешь.
У меня защипало глаза, я отвернулась.
— Мама говорит, что я должна быть незаметной.
— А ты хочешь?
Я не знала. Никто никогда не спрашивал меня, чего я хочу, так просто. Без ловушки. Без правильного ответа.
— Не знаю, — сказала я.
Юдзуру-сама кивнул, будто это был достойный ответ.
— Тогда пока не исчезай.
Я всё-таки заплакала. Тихо, сердито, как плачут дети, которые уже считают себя слишком взрослыми для слёз. Он не подошёл ближе.
Не коснулся меня. Просто снял пиджак и положил рядом на камень.
— Если станет холодно, — сказал он.
И ушёл. Я осталась у пруда одна. Пиджак лежал рядом, аккуратно сложенный, тёплый от его плеч.
Я не надела его, сначала. Потом ветер стал сильнее, и я всё-таки укрылась. Ткань пахла дождём, бумагой и чем-то ещё. Тем, что я не могла назвать.
Когда Юдзуру-сама уехал, дом не стал тише.
В кухне всё так же стучала посуда. Слуги всё так же шептались. Госпожа всё так же проходила по коридорам, оставляя после себя запах дорогих благовоний. Отец всё так же говорил мне помнить своё место.
Но в доме исчезло единственное место, где моё место ещё не было решено. И впервые с четырёх лет я подошла к воде без страха. Пруд отражал небо, ветки и моё лицо — уже не совсем детское.
Я посмотрела на отражение и тихо сказала:
— Возвращайтесь, Юдзуру-сама.
Вода дрогнула. Совсем чуть-чуть. Будто кто-то, очень далеко, всё-таки услышал.
#социальноенеравенство #дочьслужанки #молодойгосподин #тайнаязабота #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскаяэстетика
Глава 15. Тот, кто пахнет речной тоской
Поздняя Мэйдзи, Хару
Когда Юдзуру Такацуки отправили учиться, весь дом решил, что это правильно.
Госпожа Такацуки говорила, что сыну нужен воздух большого города. Господин Такацуки говорил, что наследник должен видеть дальше собственного сада. Наставник говорил о дисциплине, связях, делах семьи и новой Японии, которая больше не ждёт тех, кто медлит.
Никто не сказал вслух главного. Его увозили от Акико.
Хару понял это ещё до того, как служанки начали укладывать вещи в дорожные сундуки. Понял по тому, как разговоры замолкали, когда он входил. По тому, как мать Акико стала уводить дочь с кухни раньше обычного. По тому, как отец стал чаще говорить о будущем, глядя не на сына, а куда-то мимо него, будто будущее было не временем, а стеной.
Вечером перед отъездом Хару нашёл Акико у пруда, ей было двенадцать.
Она стояла у воды с той самой книгой, которую он оставил ей у бочки, и старалась не плакать так упорно, что от этого хотелось опуститься перед ней на колени и попросить прощения за весь человеческий мир.
Он не сделал этого. Юдзуру-сама не должен был становиться на колени перед дочерью служанки. Хару уже знал: каждое его нарушение били не по ней и по всем тем, кто жил в доме Такацуки ниже голоса хозяев.
Поэтому он только снял пиджак и положил рядом на камень.
— Если станет холодно, — сказал он.
Акико не ответила. Она сжимала книгу так крепко, будто та могла удержать его у воды.
Хару ушёл первым.
Не потому что хотел. Потому что, останься он ещё на одно мгновение, он сказал бы то, чего ей ещё нельзя было слышать.
Я уже искал тебя сквозь смерти. Я уже терял тебя у рек, в снегу, в дыму войны. Я не уезжаю. Меня снова отрывают от тебя.
Но девочке двенадцати лет нельзя отдавать такую тяжесть. Даже если её душа была старше его ожидания.
Токио встретил его шумом.
Не просто человеческим шумом — к нему Хару почти привык. Этот город звучал иначе: колёса рикш скрипели по мокрым улицам, продавцы газет выкрикивали заголовки, железные дороги дышали паром и углём, телеграфные провода тянулись над улицами чёрными струнами, будто люди наконец решили связать небо узлами.
Здесь всё двигалось быстрее воды и поэтому Хару не доверял городу.
Люди говорили о будущем так, будто его можно построить из кирпича, стали и расписаний. В аудиториях спорили о торговле, праве, армии, иностранных обычаях. В конторах писцы склонялись над бумагами, сухие кисти шуршали рядом с западными перьями. На улицах рядом проходили женщины в кимоно и девушки в школьных хакама, мужчины в хаори и мужчины в сюртуках, старые самурайские имена и новые банковские счета.
Япония училась быть другой. Хару тоже.
Он учился есть в нужное время, даже если не был голоден. Учился смеяться, когда другие смеялись. Учился держать лицо, когда кто-то хлопал его по плечу. Учился отвечать на имя Юдзуру быстрее, чем вода внутри него успевала вспомнить, что это имя не первое.
Но больше всего он учился смотреть на мир так, как посмотрела бы Акико.
У лавки с иностранными товарами он останавливался дольше, чем нужно, глядя на зонты с изогнутыми ручками.
Ей было бы смешно. Она сказала бы, что зонт выглядит важнее хозяина.
У книжной лавки он рассматривал учебники, переводы, тонкие журналы с иллюстрациями.
Она бы сначала притворилась, что не хочет смотреть. Потом забыла бы дышать.
У станции, когда поезд выпускал облако пара, студенты вокруг морщились, а Хару думал:
Она спросила бы, почему у него такой сердитый голос.
Город был полон вещей, которые он хотел ей показать.
И от этого город становился... пустее.
Друзья у Юдзуру появились почти сами.
Сын торгового дома Накамура Кэйтаро решил, что молчаливый наследник Такацуки — удобный слушатель и, возможно, полезная связь. Кэйтаро говорил много, быстро, с улыбкой человека, который заранее видел выгоду в любом знакомстве.
— Ты слишком серьёзен, Такацуки, — сказал он на второй неделе учёбы. — В Токио серьёзность старит быстрее плохого саке.
— Я не пью саке, — ответил Хару.
Кэйтаро расхохотался.
— Вот именно. Поэтому и старишься.
Был ещё Мори Сэйити — сын чиновника, аккуратный, выбритый, с правильной осанкой и взглядом человека, который знал, за кого женится, ещё до того, как увидит лицо невесты.
И был Игараси Рэн — кадет с острыми скулами, резкими движениями и привычкой смотреть на всех так, будто заранее проверяет, выдержат ли они удар.
Они называли себя друзьями, Хару не возражал. Людям почему-то было важно давать имя даже тому, что ещё не доказало свою форму.
Иногда они ходили вместе к книжным лавкам, в чайные дома, на набережную, где молодые мужчины говорили о стране, войне, деньгах и женщинах с одинаковой уверенностью.
