Маю проследила за моим взглядом, и её улыбка стала тоньше.

— О, — сказала она. — Так вот почему ты так быстро утешилась.

Я повернулась к ней.

— Замолчи.

Она подняла брови.

— Преподаватель? Серьёзно, Акико?

— Я сказала, замолчи.

Голос у меня был тихий. Не сильный. Не красивый. Но в нём впервые за долгое время не было просьбы. Маю на секунду растерялась.

Я взяла сумку и вышла из-за парты. Ноги были ватными, но я шла. Мимо неё. Мимо чужих взглядов. Мимо доски, на которой всё ещё был написан вопрос Юто: “Кто получает право рассказывать историю?”

Смешно. Очень смешно. Потому что мою, кажется, всё время рассказывали другие.

У двери я остановилась. Не знаю зачем. Может быть, чтобы не убежать. Может быть, чтобы не дать ей запомнить меня только спиной.

— Ты не спасла меня, Маю, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты просто показала, от каких людей мне пора перестать ждать честности.

В аудитории стало тихо. Настолько тихо, что я услышала, как кто-то перестал застёгивать пенал. Я вышла в коридор. И только там позволила себе вдохнуть.

Коридор университета был длинный, светлый, с автоматом напитков у окна и стендом студенческой газеты, где висели распечатанные статьи о выборах, протестах и чужих катастрофах, которые я должна была уметь разбирать профессионально.

Свои катастрофы, как выяснилось, анализировать было сложнее.

Я дошла до лестничной площадки и остановилась у окна. За стеклом серел кампус, мокрые деревья качались над дорожками, студенты спешили под прозрачными зонтами. Всё было обычным. Невыносимо обычным.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить дыхание, хотелось плакать. Позади тихо открылась дверь аудитории. Юто остановился на расстоянии вытянутой руки, не подходя слишком близко.

— Акико.

Я закрыла глаза.

— Пожалуйста, не надо.

Он помолчал.

— Я не буду спрашивать, всё ли ты в порядке.

Я горько усмехнулась.

— Прогресс.

— И не буду говорить, что она не стоила твоих слёз.

— Ещё лучше.

— Потому что ты всё равно расплачешься, если я скажу что-то правильное.

Я сжала губы, он был прав. Ненавижу, когда люди правы в моменты, когда мне хочется быть колючей.

— Ты слышал? — спросила я тихо.

— Достаточно.

Стыд поднялся к горлу горячей волной.

— Отлично. Просто отлично. Теперь ты официально видел все версии моего унижения.

— Нет.

Я резко обернулась. Юто смотрел на меня не как человек, который почему-то отказывается видеть меня так, как я сама себя вижу.

— Что “нет”?

— Я не видел твоего унижения.

Я усмехнулась.

— Тогда что ты видел?

Он чуть опустил взгляд, будто подбирал слова осторожно, чтобы не ранить ещё сильнее.

— Я видел, как человек, которого предали, всё равно не стал мстить. Как ты дрожала, но не позволила ей говорить за тебя. Как вышла из аудитории сама, а не потому что тебя вытолкнули.

Я отвернулась к окну.

Глаза защипало.

Вот именно поэтому я просила его не начинать.

— Ты теперь мой преподаватель, — сказала я, цепляясь за первое безопасное.

— Временно. Я веду модуль шесть недель.

— Это не делает ситуацию менее странной.

— Нет. Не делает.

Он сказал это спокойно. Честно. Без попытки обойти угол.

— Тогда тебе не стоит стоять здесь со мной.

— Знаю.

— И всё равно стоишь?

Пауза.

— Да.

Я посмотрела на его отражение в стекле. Он стоял чуть позади, оставляя мне место для воздуха, для злости, для выбора. Не приближался. Не трогал. Не спасал красиво.

Просто был рядом.

И почему-то это оказалось опаснее любого прикосновения.

— Я не хочу, чтобы ты жалел меня, — сказала я.

— Я не жалею.

— Тогда что?

Юто долго молчал.

За окном дождь стекал по стеклу тонкими линиями, похожими на недописанные предложения.

— Я злюсь, — сказал он наконец.

Я повернулась к нему.

— Ты?

— Очень.

Его голос был тихим, но в нём вдруг появилось что-то глубокое, тёмное. Не громкое. Не человечески вспыльчивое. Скорее как река подо льдом.

— На неё?

— На всех, кто решил, что тебя можно ранить, а потом назвать это уроком.

У меня перехватило дыхание.

Юто сразу отвёл взгляд, будто понял, что сказал слишком много.

— Прости. Это было не по-преподавательски.

— Да уж, — прошептала я.

И вдруг, совершенно не вовремя, я рассмеялась.

Слабо. Почти сквозь слёзы.

Юто посмотрел на меня с тревогой.

— Что?

— Просто… у меня новый преподаватель по политологии злится на мою личную жизнь. Моя академическая карьера вышла из-под контроля.

На его губах мелькнула улыбка. Маленькая. Осторожная.

— Тогда как преподаватель я бы сказал: личная жизнь тоже политична. Там тоже есть власть, манипуляции и борьба за право голоса.

— Ты сейчас используешь мою катастрофу как учебный материал?

— Только если это поможет тебе получить зачёт.

Я фыркнула и наконец вытерла глаза рукавом.

Тишина между нами стала мягче.

Не легче — нет. Во мне всё ещё болело. Слова Маю сидели внутри занозами. Но рядом с Юто боль переставала быть комнатой без дверей.

— Я хочу уйти домой, — сказала я.

— Хорошо.

— Одна.

Он кивнул сразу.

— Хорошо.

Я почему-то ждала, что он возразит. Предложит проводить. Скажет, что так лучше. Но он просто принял мои слова, как будто они имели вес.

И от этого стало почти невыносимо.

Я сделала шаг к лестнице, потом остановилась.

— Юто.

— Да?

— Спасибо, что… не вмешался.

Он чуть склонил голову.

— Это было трудно.

— Знаю.

В его глазах мелькнуло что-то странное. Почти боль.

— Но это была твоя сцена, Акико. Не моя.

Я стояла перед ним и вдруг поняла, что именно это в нём меня пугает больше всего.

Не красота.

Не прошлое.

Не то, что он всё время оказывается рядом.

А то, что он мог бы стать щитом — и почему-то выбирал быть дверью.

Той, через которую я сама могла выйти.

— До следующей пары, Такахаси-сэнсэй, — сказала я, пытаясь вернуть себе хоть немного равновесия.

Он едва заметно поморщился.

— Жестоко.

— Академическая дистанция.

— Понял.

Я пошла вниз по лестнице, чувствуя его взгляд между лопаток. Не тяжёлый. Не удерживающий.

Просто тёплый. И только на первом этаже, проходя мимо автомата с напитками, я заметила, что на стекле висит маленький листок гинкго.

Один.

Жёлтый.

Прилипший изнутри, хотя автомат был закрыт. Я остановилась. Листок дрогнул, будто кто-то крошечный за стеклом тихо рассмеялся.

Я моргнула. Листок был на месте. Наверное, мне показалось. В последнее время мне часто казалось. И всё же, выходя из здания под серое токийское небо, я почему-то впервые подумала не о Маю. И не о бывшем.

А о том, что Юто сказал: это была твоя сцена.

И как странно было, что после всех людей, которые пытались написать мою роль за меня, кто-то наконец оставил мне место говорить самой.

Глава 14. Почему я виновата?

Япония. Весна 1902

На следующий день Юдзуру-сама ждал меня у каменной чаши. Я не подошла, но к вечеру у бочки лежала новая страница. На ней было написано всего одно слово:

“Прости.” Я спрятала её в рукав и не сожгла.

После того как он подарил мне книгу, другие слуги стали смотреть на нас иначе. До этого они шептались осторожно, как о дурной примете. Теперь — злее. Дети прачек перестали звать меня играть. Один мальчик сказал:

— Иди к своему господину, раз ты такая особенная.

Я сказала, что он не мой господин. Мальчик рассмеялся.

— А чей же? Он за тебя в воду прыгал. Может, теперь ты тоже госпожа?

Я ударила его, не сильно, но достаточно, чтобы он заплакал громче, чем было нужно. За это досталось мне. Отец вечером долго молчал, а потом сказал:

— Ты должна быть незаметной.