Иногда на полях были маленькие пометки, не очень понятные. Юдзуру-сама писал красиво, но объяснял странно.

“Этот знак похож на ворота. Запомни: через него входят мысли.”

“Этот читается мягко. Как вода у берега.”

“Этот грубый. Его лучше не любить.”

Я смеялась над этими объяснениями, но запоминала. Это было лучше, чем скучные уроки.

Разумеется, нас заметили. В большом доме тайны редко живут долго. Особенно если они касаются тех, кому не положено иметь тайны.

Однажды старшая служанка нашла у меня под матрасом страницу с иероглифами. Она просто посмотрела на бумагу, потом на меня.

— Откуда? — грозно спросила она.

Я молчала.

— Откуда, Акико?

— Я нашла.

— Где?

— У бочки.

Она усмехнулась.

— Конечно. В нашем доме даже бумага сама идёт к тем, кому не следует читать.

Вечером мать вызвали к управляющему. Вернулась она поздно. С лицом спокойным до страшного. Я сидела на полу и ждала наказания. Мама подошла, положила передо мной ту самую страницу и сказала:

— Сожги.

— Мама… — я не понимала почему.

— Сейчас. — она никогда так со мной не говорила.

Мне нехотелось этого делать.

— Но я почти выучила. — и я отчаяно пыталась достучаться до нее.

Она закрыла глаза.

— Акико.

Шмыгая носам, я взяла бумагу, руки тряслись. В кухонной печи ещё тлели угли. Я поднесла край страницы к огню и смотрела, как чернила темнеют, сворачиваются, исчезают.

Мне казалось, что я сжигаю не бумагу, а дверь.

#дочьслужанки #господскийсын #тайнаялюбовь #тайнаязащита #японскаяэстетика #стараяяпония #книжнаяэстетика #цитатыизкниг #любовьсквозьвремя #духводы #мидзучи

Глава 13. Политология личного позора

Две недели спустя Юто снова появился там, где его появление было совершенно неуместным. В аудитории. На месте преподавателя. Я остановилась в дверях так резко, что парень позади меня чуть не врезался мне в спину.

— Извините, — пробормотал он.

Я не ответила. Я смотрела вперёд.

У доски стоял Юто в тёмной рубашке, с закатанными рукавами и маркером в руке. Волосы аккуратно уложены, лицо спокойное, взгляд внимательный. На столе рядом лежала стопка распечаток, бутылка воды и ноутбук с наклейкой университета.

Я медленно проверила табличку у двери, потому что у надежды иногда бывает очень глупое чувство юмора.

Политические институты Восточной Азии. Аудитория 3-B.

Нет. Это была моя пара. Разумеется. Потому что если жизнь уже решила превратить меня в сериал, она не стала бы экономить на поворотах сюжета.

Я прошла внутрь, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. На окна. На проектор. На чужие затылки. На розовую бутылку с водой у девушки в первом ряду. На собственные руки, которые внезапно забыли, как правильно держать тетрадь.

— Места сзади свободны, — сказал Юто.

Голос был ровный. Преподавательский. Никакого “Аки” или намёка, что две недели назад я приносила ему окаю, а ещё раньше падала в фонтан и носила его худи.

Прекрасно. Он умел вести себя нормально. Жаль, что я нет.

Я села на предпоследний ряд и открыла ноутбук. На экране сразу отразилось моё лицо: слишком серьёзное, слишком собранное, с глазами человека, который мысленно написал заявление об уходе из собственной жизни.

Пара началась и, к моему раздражению, Юто преподавал хорошо.

Очень хорошо.

Он говорил не сухо и не тем мёртвым голосом, которым некоторые преподаватели способны похоронить даже революцию. Он задавал вопросы, связывал политические системы с медиа, объяснял, почему журналист должен понимать не только событие, но и структуру власти, которая позволяет этому событию случиться.

Я хотела не слушать. Правда хотела. Но через двадцать минут поймала себя на том, что записываю почти каждую его фразу. Это было унизительно. Мало того что он стал красивым. Он ещё и оказался умным публично.

К концу пары аудитория уже шумела: кто-то собирал вещи, кто-то задавал вопросы, кто-то фотографировал слайд. Юто стоял у преподавательского стола, отвечая студенту с первого ряда. Я специально тянула время, складывала тетради медленнее обычного, чтобы уйти последней и никого не встретить.

Ошибка. Потому что Маю сидела через два ряда от меня. Я заметила её не сразу. Или, может быть, заметила раньше, но мозг из милосердия отказался сообщать.

Она поднялась, поправила светлый кардиган и подошла ко мне с той самой мягкой улыбкой, от которой у меня внутри всё становилось ледяным.

— Акико, — сказала она тихо. — Нам нужно поговорить.

Я закрыла ноутбук.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Маю, если это снова будет “мы не хотели”, можешь сэкономить нам обеим время.

Она оглянулась. В аудитории оставалось несколько человек. Юто всё ещё был у стола. Я чувствовала его присутствие спиной и от этого сильнее хотела исчезнуть.

— Ты всё выставляешь так, будто я специально тебя ранила, — сказала Маю.

Я медленно подняла на неё глаза.

— А ты случайно оказалась в его постели?

Её лицо дрогнуло от раздражения. И вот тогда я впервые увидела не подругу, которая виновата, а человека, который слишком долго притворялся мягким.

— Знаешь, — сказала она уже тише, но с другой интонацией, — иногда мне кажется, что ты вообще не понимаешь, как тебя видят люди.

Я замерла.

— Что?

Маю усмехнулась. Улыбка осталась красивой, но теперь в ней не было тепла.

— Ты всегда такая. Наполовину здесь, наполовину где-то ещё. Все должны восхищаться тем, какая ты необычная. Отец японец, мать русская, “два мира”, сложная душа, бедная Акико, которую никто не понимает.

Слова ударили не сразу. Сначала я просто сидела и смотрела на неё, пытаясь понять, когда именно её голос стал таким чужим.

— Ты… давно так думаешь?

— Давно? — она коротко рассмеялась. — Акико, я годами это слушала. Как преподаватели выделяли твои тексты. Как парни смотрели на тебя, потому что ты “не такая”. Как ты могла молчать — и всё равно казалась интереснее всех нас.

Мне стало холодно. Глупо, но первое, о чём я подумала: она сидела у нас на кухне. Ела мамины пирожки. Смеялась. Называла меня сестрой.

— Я считала тебя подругой, — сказала я.

— А я устала быть фоном.

Я почувствовала, как шум аудитории отдаляется. Где-то у доски Юто замолчал. Или мне показалось. Я не хотела смотреть туда. Не хотела видеть, слышит ли он. Не хотела снова оказаться перед ним мокрой, жалкой, униженной. Только теперь без фонтана.

— Поэтому ты увела его? — спросила я.

Маю наклонилась ближе. Голос у неё стал почти ласковым.

— Увела? — насмешливо протянула она — Акико, он и не был твоим.

Я сжала ремешок сумки.

— Не надо.

— Ты правда думаешь, он любил тебя? — она улыбнулась. — Он поспорил.

Сначала я даже не поняла, слово было слишком нелепым.

— Что?

— В начале. Когда вы только начали встречаться. Его друзья спорили, сможет ли он добиться “этой странной девочки с русской мамой”. Он сказал, что сможет.

Воздух исчез, на секунду я услышала только ровный гул ламп под потолком.

— Ты врёшь.

— Хотелось бы, да? — Маю смотрела на меня почти с удовольствием. — Потом ему стало удобно. Ты же такая верная. Такая благодарная, когда тебя выбирают. А теперь я, получается, даже спасла тебя.

Я встала. Стул тихо скрипнул по полу. Несколько студентов обернулись. Я ненавидела этот звук. Ненавидела их взгляды. Ненавидела то, что моё тело дрожит, хотя я приказала ему стоять прямо.

И тогда я всё-таки посмотрела вперёд. Юто стоял у преподавательского стола. Он не подходил. Не вмешивался. Только смотрел на меня — внимательно, напряжённо, с таким выражением, будто каждое моё движение было важнее всего, что происходило в аудитории.

И мне стало стыдно. Не перед Маю. Перед ним. Потому что он снова видел.

Снова оказался свидетелем моего позора. Фонтан. Худи. Слёзы. Теперь — это. Я будто каждый раз разваливалась именно там, где он мог меня увидеть.