Господи, а с людьми-то что случилось? Как же получилось, что они, как Егор Гайдар от «большого ума» исковерковавший неологизмами русскую речь, до уродства вывернули своё сознание, извратили мышление?..

Поганая волна подхватила и этого «перевёртыша». Активист, коммунист и фронтовик вдруг стал активистом-националистом, ярым приверженцем иного фронта — Народного фронта Молдовы. Его знания и жизненный опыт фронтистами ценились очень высоко. Ветеран милиции стал консультантом и наставником полиции кишинёвского режима, одним из лидеров НФМ в Бендерах…, фактически — пособником убийц. Муть националистического угара «Великой Румынии» и его превратила в убийцу — детоубийцу…

— …Так, куда его сейчас?

— Только подальше отсюда… Чтоб не вонял тут…, - ответил сотник. И, перехватив недоумение в глазах Вадима, уже раздраженно спросил: — Что-то непонятное сказал? Или предлагаешь передать его на поруки каким-нибудь «боннэр-ковалёвым»?..

— Батька, разреши мне его?..

Притула повернул голову. С серым лицом, немигающим взглядом из-под тяжелых век, на него пристально смотрел Костя.

— Давай, Константин…, - глухо прохрипел сотник

На следующий день к полдню на «базу» группы пришел Смолин. Он только что вернулся из Тирасполя, почти сутки там пробыл. Вначале в штабе ЧКВ побывал, потом в госпитале — ребят проведал. Позвонил с «межгорода» в Иркутск войсковому атаману: узнал, как добрался Виталя Тумаков, сопровождавший в «последний путь» Олега Халтурина, кратко доложил обстановку. Как были рады казаки, услышав, что скоро в помощь выезжает ещё одна большая группа иркутян, забайкальцев, амурских и уссурийских казаков… Позвонил в Вилимск к себе домой и атаману станицы, попросил сообщить семьям всей группы, чтоб не беспокоились, что все живы — здоровы, скоро вернутся домой… Привез из Тирасполя кипу газет за несколько прошедших дней — информационный голод на войне сродни физиологическому!..

Земляки же, за обедом обстоятельно поведали ему о событиях вчерашнего дня: о блондинке, о старом «менте-перевёртыше».. Влад, слегка перекусив «добиваемым» сейчас казаками «сухпайком», внимательно слушал рассказ, изредка потягивая налитое в кружку сухое белое вино — кисленькое, слабенькое, но добротное — домашнее, хорошо утоляющее жажду.

— …А вот вчера в госпитале у меня интересная встреча была, — начал он свой новый неспешный рассказ, — Обратил внимание там на одну женщину. Ребята сказали, что к «своим» раненым приехала. Проведать, поухаживать… Да ухаживает так ревностно! Боевая, настырная — со скандалом, но своего добьётся! Наши парни, кто там воевал, её хорошо знают. «Это Люда, — сказали, — Она санитаркой вместе с Наташей на Кошнице была»… Стало интересно. «С какой Наташей?» — спрашиваю. А тут и Люда подошла. Ребята познакомили. Закурила, взяла кружку с крепким чаем, присела рядом. Какая-то застывшая страдальческая улыбка, но в то же время — непреклонное жесткое выражение лица, тонкий голос и, полный светом, взгляд уставший серых глаз. Она и рассказала…

«…Наташа на плацдарм под Кошницу медсестрой пришла. Там обстрел всё время, бои очень сильные, тогда в атаку и те и наши ходили… Так вот, кто-то из полицейских, глядя в бинокль, узнал её, она с ним, вроде бы, в школе училась… И представляете, на поле никого кроме неё к раненным и убитым не стали подпускать. Кого другого если заменят — пулемётная очередь или выстрел снайпера, а она ползёт — не трогают. Издевались так над девчонкой, хотели, наверное, чтоб с ума сошла. И вот она как-то за один день вытащила восемнадцать человек! А там же страшно, — иногда одни куски, ноги, кишки… Но ведь надо вытаскивать, хоронить… Вот она их — раненных, убитых вытащила, плачет, трясётся вся. «Дайте, — говорит, — быстро стакан водки!» А раньше вообще не пила. Выпила залпом и упала — полсуток проспала. Утром встать не может. Командир её по щекам хлопает: «Наташенька, доченька! Вставай! Идти туда надо, там же ребята!..» Еле встала, не помнит ничего, но опять пошла. И представляете, два месяца там была. Вот такая, как тростинка, вернулась, седая… На лиман отправили её отдыхать, нервы подорвала»…

…Деды наши видели таких женщин, знавали таких бойцов на той войне — Великой Отечественной. Но война вошла в жизнь и нашего поколения. Шагнула в жизнь из книг и кинофильмов и оказалась, как смерть, всегда непредсказуемой, выше и глубже всяких представлений о ней. И это уже не прошлая война в «Афгане», где в отчаянии гибли славянские парни на чужой земле, среди чужого народа. А страна, в большинстве своём, в это время, спокойно взирая, спала… Приднестровье же всколыхнуло Россию — впервые русские люди встали на защиту своей земли, своего достоинства, против открыто начатого геноцида народов этой земли.

Слушая рассказ Влада о Наташе, Вадим вспомнил свою лёлю — его крестную, которая прошла всю войну санинструктором роты. Где-то здесь недалеко — на Украине, при освобождении города Тернополь, заметив немецкого снайпера, она заслонила собой командира батальона — пуля прошла в сантиметре от её сердца навылет… За этот подвиг была награждена орденом «Слава». Иркутяне помнили и рассказ своего боевого друга — лихого пулемётчика Толи Малова, младшего сына старого забайкальского казака, как его отец во время Яссо-Кишинёвской операции освобождал от немецко-румынских фашистов Тирасполь, Бендеры, все эти места…

«Озлились люди. Равнодушными стали. Войны на них нету». Не раз такое слышали от стариков. Может это кощунственно, но в Приднестровье люди действительно намного добрее… Они узнали цену жизни, смерти, свободы. Они истинно сплотились. Сознание их перешло границу «тогда»-«сейчас»… Нет, это не политическая граница, — духовная, бороздой не по земле, а по душе.

Сколь часто слышали, как ветераны, пожилые люди с укоризной ворчали на молодёжь, мол, вы такие-сякие… — эх! вот мы!.. — как у Лермонтова в Бородино: «Да, были люди в наше время, Не то, что нынешнее племя»… Был у нас и БАМ, был и Афганистан. И Приднестровье тоже остро дало понять, что наше поколение не осрамилось, не сробело. Плечом к плечу со старшими: с отцами и дедами, встало оно против врага. Большинство ведь молодые: рабочие, студенты, недавние «дембеля»… через кровь и муки вновь выпестовывают и укрепляют русский духовный характер: не только за свои дома и сады — за братьев, «за други своя!»..

Влад ещё продолжал рассказывать о своих встречах в Тирасполе, как зазвонил телефон. Трубку взял Будунов. Представившись своим позывным и, коротко поговорив фразами, из которых ничего нельзя было понять: «Да…, он у нас…, нет ещё…, что?… ни хрена себе…, понял…, сейчас посмотрим…», и после слова «отбой», повесил трубку и повернулся к Лекареву.

— Палыч, ты газеты куда положил?… Которые сейчас Влад принёс, — и, уже обращаясь ко всем, объяснил: — Притула это звонил. Спрашивает: газеты получили? Там, говорит, во вчерашнем «Трудовом Тирасполе» фото нашей блондинки… Поищи-ка!.. Вчера утром у нас тут, сказал, корреспондент газеты был. Он в облаву с другой группой увязался, когда… Когда она нас, как пацанов «сделала»… Но он, пока бежал, оказывается, всё время щёлкал — «горячий» фоторепортаж готовил… В редакции сразу же проявил, фотки сделал, а на одном из кадров блондинка… Ну что, нашёл? — все быстро гурьбой облепили Лекарева с газетой в руках, — … Вот! У стены стоит… Точно — по приметам, что бабка сказала — она! Прочитай-ка, что там за подпись…

— «…Бендеры. Попытка задержать вражеского снайпера. Увеличенный фрагмент — подозреваем, что это и был снайпер. Просим всех, кто знает изображённую женщину, сообщить сведения о ней…»

Уже к вечеру из Тирасполя доставили увеличенные фотографии этой женщины, и через штаб обороны города были розданы подразделениям казаков, гвардии, ТСО…

Прошло много дней… И всё же её нашли! Взяли «чисто» — не успела даже выстрела сделать. И вновь по точной «наводке» — в «Тигину» пришла женщина — «… Телефоны в доме не работают…» — и сказала, что она уже дважды замечала, как в их девятиэтажку заходила молодая женщина. И в тот же день после этого в гулкой тишине подъезда хлопком звучал приглушенный выстрел… Сегодня утром та подозрительная женщина вновь зашла в дом — ещё и часа не прошло… Причем поднялась в квартиру, которая уж месяца три пустовала без хозяев. Раньше, сказала, она там не жила — это точно!