Совместная комиссия из представителей Кишинёва и Тирасполя — членов Парламента Молдовы и Верховного Совета Приднестровья — приступила к поиску компромисса, позволившего бы начать развод противостоящих вооруженных формирований. Все это происходило под аккомпанемент грохота не слабеющих обстрелов населенных пунктов ПМР, не прекращающиеся провокации, диверсии и террористические акты — «партия войны» сдаваться не желала!..

В эти июньские дни «шеф-силовик» Молдовы Ион Косташ, постоянно демонстрировавший свою патологическую агрессивность и неудержимое рвение войти в Историю «Великой Румынии» в роли «сильной личности», — эдакий доморощенный провинциальный наполеончик «молдовского розлива»… — не только активизировал обстрелы и бессмысленные атаки, но и развернул бурную деятельность в Парламенте Молдовы, чтобы добиться политических санкций на широкомасштабную войну. «Пути разрешения военного конфликта политическими методами… до сих пор не дали положительных результатов», — заявлял он с трибуны, убеждая депутатов, что «бескровно, без человеческих жертв» от «политических амбиций большевистской идеологии» «сепаратистов» освободиться не удастся… Сейчас мы еще способны защитить свое государство…» «…от агрессии Москвы»… и… «сепаратистских устремлений Тирасполя… и обеспечить его территориальную целостность, завтра может быть поздно».

Кишинёвским «ястребом» требовался победоносный поход на Приднестровье — эдакий «блицкриг», чтоб поставить все то же общественное мнение перед свершившимся фактом. А победителей, дескать, не судят…

Бессмысленность и преступность развязанной «родными» политиками братоубийственной войны становилась все более и более очевидной для «простых людей» Молдовы: крестьян и горожан, наспех отмобилизованных и загнанных в окопы, и тех, кто остался пока дома, влача нищенское существование. Люди устали от войны, они надеялись на начавшиеся переговоры, казалось, мир близок…

Но пока в Приднестровье лилась кровь, вилимских казаков-иркутян ждала дорога…

С утра в кассах городского агентства Аэрофлота гвалт стоял такой, что как говорят, уши вяли! Возмущение людей понять было можно — уже какой день рейсы: то один, то другой — то отменяли, то переносили! Что произошло — никто не говорит. И раньше в «голофлоте» был бардак, ну а ныне — вообще какой-то беспредел! Извинения «от имени Аэрофлота» на людей, отстоявших еще затемно при кострах в длинных очередях, сумевших все же заказать авиабилеты и так «пролетевших», никак не действовали…

Вадим с трудом протиснулся сквозь гудящую толпу от единственного обслуживающего окошка кассы, высоко над головой держа руку со стопкой паспортов и вложенных в них билетов. У входа в тревожном ожидании стояла вся группа: сотник Владислав Смолин, есаул Вячеслав Лекарев, хорунжий Борис Будунов, сотник Иосиф Брагинович, хорунжий Александр Ивашко, вахмистр Александр Шляхов, казак Александр Кулаков.

— Все-таки, блат — хорошая штука!.. Лида всю «бронь» для нас сняла, — выдохнул Вадим, подойдя к группе и раздавая паспорта с билетами, — Вылетаем завтра — двадцать первого. Но только до Иркутска. Это все, что можно было сделать… Сейчас буду звонить Меринову, он уж по своим каналам решит, как нас завтра в Москву отправить…

Перед тем, как разойтись, обговорили на следующее утро встречу у храма. Но Влад, Слава и Вадим до самого вечера были на месте. Сходили к отцу Александру, посетили на кладбище своих родных, съездили в детский лагерь, где отдыхала их детвора — попрощались. Детям не говорили, в какую «командировку» едут их отцы — они ничего не знали. Жены знали. Хоть и тревожились они, но друзья чувствовали: их «половинки» так до конца и не осознавали, что может ждать их мужей там — на Днестре… Пугать их и не думали, наоборот — старались вселить в жен уверенность, что все будет хорошо…

Вадим с улыбкой вспомнил прощание с матерью.

Накануне его отъезда она тоже уезжала в отпуск навестить родню в Екатеринбурге. Мало интересовавшаяся политическими событиями, она совершенно не обратила внимания на сказанные сыном слова, что он вскоре уезжает в Приднестровье, видимо посчитав это его очередной коммерческой командировкой… Что это за «командировка», Вадим не стал говорить — зачем мать держать в тревоге?

Тихий, теплый летний вечер не предвещал никаких тревог. В опустевшей квартире Вадим приготовил себе незамысловатый ужин, собрал в дорогу сумку, включил телевизор — сейчас «Время» начнется…

«Господи!.. Что же это?!!!» — будто пронзенный током, Вадим подскочил к экрану, моментально почувствовав мощный удар крови в голову, по спине пошли мурашки…

Схватил трубку телефона.

— Влад! — прокричал он, — Ты видишь? Как что?! Телевизор включи! Вчера вечером Бендеры захватили! Отдельные группы бьются в окружении!.. Город горит, блокирован «румынами»! Теперь видишь?… — В трубке слышно было только тяжелое дыхание Смолина — он уже все видел…

Стоя перед экраном, сжав кулаки, Вадим почувствовал, как предательски подкатывается ком к горлу… Панораму, лежавшего за рекой, в многочисленных клубах черного дыма города, оператор центрального телеканала снимал из-за какого-то укрытия с кручи левого берега. Монотонный, лишенный каких-либо эмоций, голос диктора ЦТ шел поверх и сквозь непрерывный гул близкой канонады, взрывов, треск очередей… Вот мост через Днестр. На том его конце у въезда в Бендеры сквозь сизую дымку прорываются яркие вспышки. «Румынские орудия стреляют», — понял Вадим, — «по левому берегу и мосту»… На автомобильном мосту были видны в клубах черного дыма, поднимавшегося столбами вверх, два огромных костра — горела какая-то техника… Оператор поменял свою позицию. Теперь на экране были видны бойцы — в камуфляже и «по-гражданке», короткими перебежками пересекающие какой-то пустырь перед мостом… Вот пробежали двое в лихо заломленных набок фуражках — казаки! И тут крупным планом: в наспех отрытом на берегу окопчике лежит и стреляет из ручного пулемета, одетый по форме, как на парад, казак в гимнастерке, перехваченной портупеей, в сапогах…, голубой околыш фуражки, голубые лампасы на синих шароварах — оренбургский казак!..

Ни тишина раннего утра, ни тепло яркого солнца, ни щебетанье пичуг — ничто не радовало, или просто не замечалось…

В оговоренное время казаки, одетые в дорогу «по-гражданке», встретились у храма. Кроме отъезжающих, подошли и другие казаки. Пришел атаман станицы. Сдержанно поздоровались крепким рукопожатием. Суровые лица, хмурый взгляд покрасневших глаз — мало кто спокойно спал прошедшей ночью. Но в глазах стояла злость! Каждый воспринял произошедшее в Бендерах, как личную трагедию, как оскорбление, как вызов, брошенный в лицо!..

Пришедшие в храм немногочисленные прихожане, уже в начале службы извещенные батюшкой о проводах казаков, молча пропустили вошедших вперед, с интересом и вопрошающей грустью заглядывая им в лица…

… Только где-то у стенки старушка прошептала кому-то: «Наши казаки на войну едут»…

Отец Александр знал, что им уже пора в дорогу. После молебна казаки причастились. Каждому из них батюшка вручил молитвенник, иконку, охранный пояс, повесил на шею новый крестик. Прежние нательные крестики казаки отдали своему духовному наставнику. Суров и возвышен был дух и тон его короткого напутствия. Сдержан, горд и немногословен — как отец, провожающий в бой своих сыновей, лишь блеск в глазах выдавал душевное состояние отца Александра…

Спеша на автобусную остановку и, остановившись на миг, чтоб еще раз взглянув на родные купола, осенить себя крестом, казаки увидели у ограды храма вышедших проводить их прихожан, казаков и отца Александра…

…Уже через много дней, когда группа вернулась из своей «командировки», казаки узнали, что пока их не было дома, каждый день в храме начинался и заканчивался молебном о их здравии и спасении. И вот в эти дни, признались тогда казаки друг-другу и батюшке, они чувствовали невидимую поддержку и защиту…