Я подняла голову, глядя ему прямо в глаза. Страх ушел, уступив место холодному азарту.

— Я работаю в этом ресторане больше трех лет, Громов. Я была здесь, когда ты еще «пропадал в аду». Так что прибереги свои команды для поварят. Зал будет безупречен не потому, что ты так сказал, а потому что это мой стандарт.

Я встала, медленно отодвинув стул, и добавила, понизив голос до шепота:

— А посуду помоешь сам. Это будет твоя плата за то, что я согласилась разделить с тобой стол.

Я вышла из кухни, чувствуя на своей спине его горящий, тяжелый взгляд. За дверью я прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Мы были равны по должности, но в этой квартире, в этом полумраке, правила игры диктовал не контракт, а что-то гораздо более древнее и опасное.

Лето за окнами «Монохрома» плавилось, превращаясь в густое марево, но внутри ресторана было еще жарче. Кондиционеры едва справлялись с раскаленным воздухом, который вырывался из кухни каждый раз, когда распахивались створчатые двери.

Первый сервис под руководством Громова напоминал не работу, а военную операцию. Я видела, как мои официанты, обычно вальяжные и уверенные, вылетают с раздачи с побледневшими лицами.

— Валентина Алексеевна, он ненормальный! — прошептал Рома, и я увидела, как поднос в его руках мелко дрожит. — Я только потянулся за тарелкой с уткой, а он как рявкнет... Сказал, что я «убил» блюдо, пока менял пепельницу на четвертом столике. Кричал на всю кухню: «Оно сдохло, Рома! Температура упала, соус заветрился! Вынеси это своей кошке, а не гостю!». И швырнул тарелку в мусорный бак...

Я сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. Чистота и дисциплина в зале всегда были моей гордостью, но Громов превратил сервис в террор.

— Иди в зал, Рома. Я разберусь, — я поправила идеально сидящий жакет, расправила плечи и решительно толкнула тяжелую дверь.

Кухня встретила меня ревом пламени над сковородами и резким ароматом жженого розмарина. В центре этого ада царил Илья. Белоснежный китель уже промок на спине, верхняя пуговица была расстёгнута, обнажая напряжённую жилку на шее.

В этот момент к раздаче подошел Егор, протягивая руку к заказу.

— Стой! — голос Громова прозвучал как выстрел.

Он перехватил руку официанта прямо над тарелкой.

— Ты как ее берешь, идиот? — Илья ткнул пальцем в бортик фарфора. — Ты оставил свой отпечаток прямо у края соуса. Я не для того стерилизовал эту кухню и три часа вываривал бульон, чтобы ты оставлял здесь свои дактилоскопические следы! Это мое искусство, а не место преступления. Пошел вон, переделываем!

— Громов, хватит! — я шагнула к раздаче, упираясь ладонями в холодную сталь. — Ты парализуешь работу зала. Мы задерживаем подачу уже на десять минут! Мои люди — не роботы, они не могут двигаться со скоростью света.

Илья медленно обернулся. В его руке был длинный шефский нож, которым он виртуозно шинковал зелень. Он шагнул ко мне, сминая пространство. Его зрачки были расширены от адреналина, а от кожи исходил такой жар, что у меня перехватило дыхание.

— Твои люди, Сафонова, — это официанты, а не носильщики в порту, — прорычал он, склоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах острого перца и его собственного, мужского мускуса. — Блюдо «живет» ровно минуту после того, как я снял его с огня. Каждая секунда простоя на этой стойке — это плевок мне в лицо. Ты три года здесь работаешь, а не научила их элементарному?

Он внезапно схватил меня за запястье и притянул к металлической поверхности раздачи. Мое сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Повара вокруг замерли, боясь даже вздохнуть.

— Посмотри на этот сибас, Валя, — прошептал он, и его голос, низкий и вибрирующий, прошил меня насквозь, отозвавшись тягучей сладостью внизу живота. — Видишь, как дрожит текстура? Через минуту она станет резиной. Ты хочешь кормить этим людей? Или ты здесь только для того, чтобы красиво ходить на своих двенадцатисантиметровых шпильках?

— Я здесь для того, чтобы этот ресторан приносил прибыль, а не убытки из-за твоих выброшенных в ведро деликатесов! — выдохнула я, глядя прямо в его темные, яростные глаза. — Отпусти. Ты переходишь границы.

— Границы здесь провожу я, — его взгляд скользнул по моим губам, и на мгновение мне показалось, что он сейчас их просто сомнет. — Ты вся вибрируешь от злости, принцесса. Или не от злости? Тебе нравится этот темп, признай это. Тебе нравится, когда всё по-настоящему, без фальшивых улыбок твоего бывшего.

Он резко отпустил мою руку и, подхватив новую тарелку, буквально вложил ее мне в ладони.

— Шестой столик. Лично. Покажи им, что такое сервис, который достоин моей кухни. Или признай, что ты просто красивая мебель.

Я не двинулась с места. Воздух между нами был настолько наэлектризован, что, казалось, поднеси спичку — и кухня взлетит на воздух.

— Перчатки, — произнесла я четко, глядя ему прямо в переносицу и требующе протягивая руку в сторону, не оборачиваясь к замершим поварам.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только, как шкварчит масло на чьей-то сковороде. Илья сузил глаза, в них промелькнула искра — то ли признания, то ли еще более острого вызова.

Через мгновение в руку легла пара белоснежного хлопка. Я быстро натянула их, чувствуя, как тальк холодит кожу, и перехватила обжигающий фарфор снизу, через салфетку-ручник. Пальцы горели — то ли от жара рыбы, то ли от того, что его кожа всё еще жгла мою там, где он меня держал.

Я приняла обжигающий фарфор. Чувствовала, как пальцы горят — то ли от жара сибаса, то ли от того, что его кожа всё еще жгла мою кожу там, где он меня держал.

— Мои руки не дрогнут, Громов, — я выпрямилась, возвращая себе маску ледяного, безупречного администратора. — И за мебель ты мне еще ответишь. Лично.

Я развернулась и поплыла в зал. Спина была прямой, как натянутая струна, а каждый шаг — манифестом. Я несла эту тарелку как священный грааль, кожей ощущая, как Илья смотрит мне вслед. Этот взгляд был тяжелым, обжигающим, он буквально впечатывался между лопаток.

Это была не просто подача блюда. Это была демонстрация силы. И я знала, что этот вечер в нашей общей квартире начнется не с тишины, а с разрядов тока, которые мы принесем на себе из этого ада.

Ночной город за окнами такси мазал огнями по стеклам, превращая улицу в бесконечный поток золотых и красных искр. Мы ехали порознь, но я кожей чувствовала его присутствие в этой ночи, словно мы были связаны невидимым тросом.

Когда я открыла дверь коммуналки, в коридоре было темно. Я сбросила шпильки, которые за двенадцать часов стали орудием пытки, и босиком, чувствуя кожей холодный старый паркет, побрела на кухню. Ноги гудели, а в голове всё еще стоял шум заказов и хриплый голос Громова.

Он уже был там.

Илья сидел у окна в расстёгнутой чёрной рубашке, рукава были закатаны до локтей, открывая сильные предплечья. На столе стояла початая бутылка ледяного белого вина и два бокала. В тусклом свете единственной лампы его силуэт казался высеченным из камня — резким, опасным и чертовски притягательным.

— Ты опоздала на семь минут, Сафонова, — не оборачиваясь, произнёс он.

Его голос в тишине пустой квартиры звучал ниже, чем в «Монохроме». Тягуче. Почти интимно.

— Я закрывала смену, Громов. Пока ты сбегал с кухни, я считала выручку, которую твой сибас помог нам сделать, — я подошла ближе, останавливаясь у края стола.

Я чувствовала, как от него всё ещё пахнет костром, специями и тем самым мужским ароматом, который сводил меня с ума весь день. Мой жакет был расстёгнут, шёлк блузки лип к коже, и я видела, как его взгляд медленно, почти осязаемо скользит по моей шее, задерживаясь на ложбинке между ключицами.

— Вино? — он придвинул ко мне бокал.

— Только если ты пообещаешь не анализировать его букет и температуру подачи, — я сделала глоток. Ледяная жидкость обожгла горло, смывая пыль этого безумного дня.