— Валентина Алексеевна — наш лучший администратор, Илья, — поспешно вставил Марк, чувствуя, как между нами искрит воздух.

— Администратор? — Громов окинул меня медленным, раздевающим взглядом, от которого по моей спине пробежала судорожная дрожь. Его глаза остановились на моих губах, а потом снова вернулись к глазам. — Значит, ты здесь за старшую?

— Именно так… Илья Николаевич, — я сглотнула вязкую слюну, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — И я ожидаю от кухни безупречности. Личные разногласия останутся за порогом квартиры. Здесь — работа.

— Работа, — эхом отозвался он и вдруг резко подался вперед, шепча мне на самое ухо, так что его горячее дыхание обожгло кожу: — Тогда запомни первое правило, Валентина Алексеевна. На моей кухне — только мой закон. И если я захочу прижать тебя к этой стальной столешнице и проверить, так ли ты холодна, как пытаешься казаться, — я это сделаю. А теперь — вон из кухни. Ты мешаешь моим людям.

Он резко отстранился и прикрикнул на поваренка, который засмотрелся на нас:

— Макаров! Если ты еще раз передержишь гребешок, ты его сам будешь жрать в сыром виде! Пошел!

Я стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось в ребра так, что, казалось, его было слышно сквозь музыку в зале. Гнев смешивался с унижением и... совершенно неуместным, диким возбуждением. Контраст между его властностью в кителе и утренним образом в полотенце выбивал почву из-под ног.

— Мы еще не закончили, — бросила я, разворачиваясь на каблуках.

— Мы еще даже не начинали, принцесса, — донеслось мне в спину под аккомпанемент шипения масла на сковородах.

Я вышла в зал, прижимая ладонь к горящей щеке. Воздух здесь казался ледяным, а шпильки — слишком тонкими. Вечер обещал быть не просто сложным. Он обещал стать войной, в которой победителем выйдет только один. И вкус этой войны уже явственно отдавал жгучим чили на моих губах.

Домой я возвращалась на негнущихся ногах. День в «Монохроме» выдался изматывающим: Громов гонял официантов так, словно они были новобранцами в штрафбате, а я только и успевала тушить пожары между залом и кухней.

В квартире пахло... божественно. Запах жареного мяса с тимьяном и сладковатый аромат карамелизированного лука просачивались сквозь щели в моей двери, выкручивая желудок от голода.

Я переоделась в домашние легинсы и свободную футболку, смыла «боевой раскрас» и, набравшись смелости, вышла на кухню.

Илья сидел у окна, за тем самым стальным столом. Перед ним стояла бутылка сухого вина и две тарелки. Он даже не обернулся, когда я вошла, но я кожей почувствовала, как он напрягся.

— Сядь, Сафонова. Ты весь день носилась по залу как заведенная кукла. От одного твоего вида у меня изжога, — бросил он, не оборачиваясь.

— Я не голодна, Громов, — соврала я, хотя рот мгновенно наполнился слюной.

— Не ври мне. Я чувствую голодную женщину за версту, — он обернулся, и в полумраке кухни его глаза блеснули чем-то опасным. — Ешь. Это утка с брусничным соусом. Если выброшу — оскорблю продукт. А я продукты люблю больше, чем людей.

Я медленно опустилась на стул напротив. Тарелка перед мной выглядела как произведение искусства. Контраст между этой высокой кухней и облупленными стенами коммуналки был сюрреалистичным.

— Зачем ты это делаешь? — я взяла вилку, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Чтобы ты не упала в обморок прямо на гостя в вечернюю смену. Мне не нужны лишние проблемы с Левицким, — он отпил вина, наблюдая за мной поверх бокала. — Рассказывай. Как ты докатилась до жизни такой? Из золотой клетки — в этот склеп. Артур тебя совсем обобрал?

Я замерла с куском утки у рта. Горечь разлилась внутри, перебивая вкус соуса.

— Ты знаешь Артура?

— Весь город знает твоего бывшего. Любитель дешевых эффектов и дорогих декораций, — Громов подался вперед, опираясь локтями о стол. В тусклом свете его плечи казались еще шире. — Ты была лишь деталью интерьера в своем браке, Валя. Самой дорогой и изящной, но всего лишь украшением. Тебе самой не тошно столько лет было играть роль «идеальной спутницы»?

Его слова ударили наотмашь, вскрывая старую рану. Я резко отставила бокал, так что вино едва не плеснуло на стальную столешницу.

— Я не играла, Громов, — мой голос дрогнул, но взгляд остался твердым. — Я работала. Я в «Монохроме» с самого открытия. Пока Левицкий считал, что я просто занимаюсь ерундой, чтобы не скучать по бутикам, я выстраивала этот проект с нуля. Он никогда не воспринимал мою работу всерьез. Для него это было мелко, глупо, не статусно... «административная суета», как он выражался. А я там жила! Я знаю в этом ресторане каждую трещину на фарфоре и каждый характер в смене.

Илья лишь пренебрежительно фыркнул, подаваясь вперед. Его лицо оказалось в опасной близости от моего, и я почувствовала кожей исходящий от него жар — смесь специй и чистого мужского адреналина.

— Артур видел в тебе фасад, принцесса. Красивую обертку, которая вечером должна была сидеть рядом с ним на приемах. А я вижу профессионала, который чертовски устал доказывать свою значимость.

Он замолчал на секунду, его глаза потемнели, впитывая мое возмущение. Внезапно он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы, горячие и мозолистые от вечной работы с ножами, обожгли мою кожу. Ток прошел по руке, ударяя прямо в низ живота. Я хотела отдернуть руку, но пальцы словно налились свинцом.

— Кольца нет, а след остался, — прошептал он, медленно поглаживая большим пальцем мой безымянный палец.

Я замерла, глядя, как его темная кожа контрастирует с моей бледной. Там, где раньше было тяжелое золото, осталась ровная белая полоса — кожа, которая годами не видела солнца.

— Ты всё еще его чувствуешь, Сафонова, — его голос стал низким, вибрирующим где-то глубоко под моими ребрами. — Эту фантомную тяжесть. Ты ходишь так, словно оно всё еще на тебе. Сними его. Выкинь этот хлам из головы.

Он не просто смотрел на мой палец — он поглаживал его так медленно и интимно, что по моему телу пошла волна жара, осевшая внизу живота тягучим, томительным напряжением. Это было за гранью приличий. Это было вторжение.

— Почему ты вернулся? — тихо спросила я, пытаясь вернуть себе самообладание, хотя пальцы всё еще горели от его прикосновения. — Три года назад ты был на пике. Звезды, премии, очереди на месяц вперед. А потом — тишина. Где ты был, Громов?

Илья усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья — только сухая, осевшая на губах горечь прошлых лет. Он медленно откинулся на спинку шаткого стула, который под его весом жалобно скрипнул.

— В тени, Сафонова. В маленьком портовом ресторанчике на севере Франции, где меня никто не знал. Чистил рыбу, которую рыбаки приносили на рассвете, и жарил ее на чугунной сковороде без капли пафоса. Там отличная школа: если ты плохо приготовил улов, тебе не пишут гневный отзыв в соцсетях, а просто перестают приходить.

Я невольно подалась вперед, рассматривая его в тусклом свете лампы. Теперь его ремонт на этой кухне — холодная сталь, идеальный порядок, профессиональные ножи — обрел смысл. Он превратил эту старую коммуналку в свой личный полигон, где за последний год, судя по обжитости, довел свою технику до абсолюта.

— Сбежал от обожания к анонимности? — недоверчиво спросила я.

— Сбежал от фальши, Валя. От критиков, которые рассуждают о «нотках земли», не понимая вкуса продукта. И от таких, как твой Артур, которые покупают поваров для коллекции, как антикварную мебель. Но, кажется, прошлое решило меня догнать в виде одной строптивой блондинки с идеальным маникюром и стальным характером.

Он резко отпустил мою руку, словно обжегся, и залпом допил вино. Встал, возвышаясь надо мной, и оперся ладонями о край стола. Весь его облик сейчас дышал властностью человека, который точно знает, чего стоит.

— И запомни, Сафонова. В «Монохроме» я не потерплю фальши. Завтра открытие в восемь. Постарайся, чтобы твой зал соответствовал моей кухне. Опоздаешь хоть на минуту — и мне плевать, что у нас равные полномочия. Я найду способ заставить тебя чистить лук. Лично.