Я проснулась от резкого, почти физического ощущения чужого присутствия в квартире. Сон слетел мгновенно, сменившись воспоминанием о вчерашнем «варваре». Сжав зубы, я села на кровати.

В чемодане, к моему облегчению, нашлась не только рабочая «броня». Кто-то из горничных позаботился обо мне. Под ворохом платьев обнаружилась косметичка со всем необходимым, пара шелковых сорочек и тонкие колготки. Но настоящим сокровищем стали мои любимые шпильки — безупречные лодочки на умопомрачительном каблуке, в которых я привыкла «держать» зал «Монохрома».

Спала я как раз в одной из сорочек — тончайший черный шелк на бретелях, почти невесомый, едва доходивший до середины бедра. Ткань ласкала кожу, напоминая о том, что я всё еще жива и чертовски привлекательна, несмотря ни на что.

Коридор встретил меня тишиной, но воздух здесь был наэлектризован. Я шла к ванной, стараясь ступать бесшумно, но высокие потолки предательски возвращали мне звук каждого шага.

Дверь в ванную комнату — тяжелая, дубовая, с матовым стеклом — была приоткрыта. Изнутри потянуло паром и резким, мужским ароматом можжевельника и дегтярного мыла. Я не успела затормозить.

Он вышел внезапно.

Облако пара вырвалось следом за ним, окутывая нас обоих. Сосед был в одном белоснежном полотенце, обернутом вокруг бедер. Ткань сидела низко, открывая вид на рельефный живот, по которому медленно стекала капля воды. На его широких плечах еще блестела влага, а в утреннем свете татуировка на предплечье — хищный оскал волка — казалась почти живой.

Я замерла, не в силах отвести взгляд. В утреннем полумраке он казался еще масштабнее, чем вчера. Хищная пластика движений, мощная грудь, покрытая тонкими шрамами, и этот взгляд — темный, заспанный и невероятно пронзительный.

— Доброе утро, принцесса. Не знал, что ты встаешь по расписанию прислуги, — его голос, хриплый спросонья, пробрал меня до костей.

Я судорожно запахнула руки на груди, чувствуя, как под тонким шелком сорочки соски твердеют от холода и... его взгляда. Предательский румянец залил шею.

— В этой квартире есть график посещения ванной? Если нет, то я бы предпочла, чтобы ты закрывал дверь.

Он усмехнулся, медленно сокращая расстояние. В узком коридоре нам было не разойтись. Я ощущала жар, исходящий от его влажной кожи, и видела, как вздрагивает жилка у него на шее. Мой взгляд невольно скользнул вниз, по рельефу пресса к... полотенцу. Черт, оно держалось так ненадежно.

— Дверь не закрывается, замок заело еще при твоем прадедушке, — он навис надо мной, вынуждая вжаться спиной в холодную стену. Ткань сорочки прижалась к телу, обрисовывая каждый изгиб. — Так что привыкай к спецэффектам. Или съезжай. Второй вариант мне нравится больше.

— Мечтай, — выдохнула я, глядя прямо в его глаза. Ноздри затрепетали, впитывая его запах — чистый, мужской, опасный. — Я здесь на законных основаниях. И твои... полуголые дефиле меня не впечатлят.

Его взгляд медленно, почти намеренно лениво скользнул по моему лицу, задержался на губах, а потом опустился к вырезу сорочки, где пульсировала жилка на моей шее. Он смотрел так, словно уже раздевал меня. Воздух между нами стал густым, как мед. Это была не просто злость. Это было узнавание. Мужчина в нем оценивал женщину во мне, и это было опаснее любого скандала.

— Впечатлят, Сафонова. Еще как впечатлят, — прошептал он, склонившись так низко, что я ощутила его дыхание на своей коже. — У тебя зрачки расширились. Тело не врет, в отличие от твоих «аристократических» манер. Ты же хочешь, чтобы это полотенце упало. Я вижу.

Он резко отстранился, оставив меня в облаке своего парфюма и колючего холода. Взгляд его снова стал ледяным.

— Кухня сегодня за мной. Кофе не проси, не поделюсь.

Я влетела в ванную и прислонилась к закрытой двери, пытаясь унять колотящееся сердце. Ладони дрожали, а внизу живота возникло странное, тягучее напряжение. «Сафонова», — повторила я про себя, как он произнес мою фамилию. Как приговор.

Я включила холодную воду и плеснула себе в лицо. Мне нужно было прийти в себя. Впереди был важный день — встреча с великим мастером, настоящим профессионалом, который вернет мне веру в себя. А этот... сосед? Он просто досадное недоразумение, временная помеха в моей новой, безупречной жизни.

Через полчаса я вышла из квартиры. Идеально сидящий костюм, безупречный макияж и мерный, уверенный стук каблуков по паркету. Я даже не обернулась на закрытую дверь соседа. Я шла навстречу своему будущему, и в этом будущем не было места грубиянам в мокрых полотенцах.

Утро понедельника в «Монохроме» началось со звонкой, почти стерильной тишины. Летнее солнце, еще не успевшее превратиться в душный зной, мягко заливало зал, дробясь на тысячи искр в идеально натертом хрустале. Я шла мимо пустых столов, и каждый сухой стук моих шпилек по мрамору отдавался во мне коротким, победным импульсом.

Валентина Алексеевна вернулась. И здание, казалось, это почувствовало.

— Скатерти на третьем и пятом — заменить, залом по центру. Цветы в вазах освежить, лилии не должны ронять ни единой пылинки на шелк, — мой голос звучал ровно, без лишнего нажима, но официанты тут же включились в работу.

Это была моя территория. Моя идеально выстроенная крепость, где каждый бокал знал свое место.

Персонал двигался в ритме отлаженного механизма, но в воздухе вибрировало предвкушение. Все ждали явления «божества». Марк Борисович Брюсов не скрывал, каких колоссальных усилий и ресурсов ему стоило заполучить Громова в «Монохром». Ходили слухи, что ради этого союза Брюсов пошел на беспрецедентные условия, и теперь ресторан замер в ожидании шторма.

— Валя, ты сегодня сияешь, — Марк подошел ко мне, потирая руки. — Готова? Он уже там. Наводит свои порядки. Сказал, что если хоть одна тарелка будет с ворсинкой от полотенца — вышвырнет всю смену.

Я улыбнулась своей самой безупречной, профессиональной улыбкой.

— Марк Борисович, в моем зале ворсинок не бывает. Пойду представлюсь нашему гению.

Я глубоко вдохнула, поправила юбку-карандаш и толкнула тяжелую дверь, ведущую в святая святых — на кухню.

Контраст ударил по рецепторам мгновенно. После прохлады зала здесь царило пекло. Воздух был густым от аромата каленого масла, жгучего перца и чего-то животного, дикого. Звон стали о сталь напоминал грохот оружия перед боем.

— Резче! Соус не должен ждать рыбу, он должен ее предвкушать! — прогремел властный, пугающе знакомый бас.

Я замерла у входа. В центре этого сверкающего металлом хаоса стоял мужчина. На нем был белоснежный китель, туго застегнутый на все пуговицы, подчеркивающий разворот его невероятных плеч. Рукава были закатаны, обнажая мощные предплечья с той самой татуировкой волка, которая сегодня утром так близко была к моему лицу.

Мир вокруг меня на мгновение схлопнулся. Кровь в жилах застыла, а потом хлынула к лицу обжигающей волной.

Это был он. Мой сосед. Тот самый варвар в полотенце, который требовал, чтобы я «не отсвечивала».

— Ты?! — вырвалось у меня прежде, чем я успела включить «администратора».

Громов медленно обернулся. В его руках был тяжелый шефский нож, которым он только что виртуозно разделывал филе. Его взгляд — темный, маслянистый, наполненный первобытной энергией — прошил меня насквозь. Он не выглядел удивленным. Напротив, в углу его губ заиграла та самая едкая, собственническая усмешка.

— Принцесса? — он всадил нож в деревянную доску так, что эхо ушло под потолок. — Так вот где ты прячешь свои «аристократические» замашки.

Повара замерли. Владелец, зашедший следом за мной, растерянно переводил взгляд с меня на Илью.

— Вы... знакомы? — осторожно спросил Марк Борисович.

— Имеем сомнительное удовольствие делить ванную, Марк, — бросил Громов, не отрывая от меня глаз.

Он шагнул ко мне, сокращая расстояние до опасного. От него пахло жаром, чесноком и тем самым можжевеловым мылом. Его присутствие здесь было еще более подавляющим, чем в тесном коридоре сталинки. Белоснежный китель делал его похожим на жестокого ангела кулинарии.