Вторая новость не сказать чтобы сильно приятная, но неплохая — через Федора Липского, при всех властях бессменно работавшего стрелочником в Пологах, екатеринославские большевики передали мне личное (!) приглашение от Винниченко (!) на поговорить.

Те силы, которые не участвовали в прямой вооруженной борьбе с гетманцами и оккупантами, все лето, как сказал бы Розга, шерудили рогами. Левые эсеры встречались с членом Центральной Рады Шаповалом, Петлюра — с Крестьянским союзом (он же «Селянска спилка»), эсдеки — с Винниченко. Подпольно конферировали партийные ячейки, тайно совещались влиятельные в регионах деятели, негласно проводили собрания земств, полулегально съезжались кооператоры.

Понемногу, как кристаллы в солевом растворе, росли теневые структуры оппозиции. Ну прямо как у нас — сменить вывеску и вуаля, Центральная Рада снова на коне. А в Приазовье, за вычетом разве что крупных городов, то же самое делали мы, только в форме Советов. Вот товарищ Винниченко (да-да, член УСДРП, а впоследствии вообще компартии) и возжелал наладить взаимодействие.

Август 1918, Екатеринослав

Встречу назначили там же, где и в первый раз — в Екатеринославе. Ради такого дела мы с Лютым и Розгой (чтобы не светиться самому, я собирался направить его к Гашеку) честно купили билеты и поехали на поезде, молясь всем богам, чтобы какой отряд не устроил на железке диверсию. Обошлось, и мы с построенного не то в русском, не то в готическом стиле вокзала отправились мимо управления Екатерининской железной дороги (уж точно в стиле модерн) на Озерный базар.

Жизнь в Екатеринославе била ключом.

После карательных рейдов и порок, расстрелов и повешений, оккупация, жестокая и тягостная в деревне, в городе почти не ощущалась. Базар пузырился изобилием, дородные тетки в платках-сороках зазывали спробуваты сметану та сыр, в мясном ряду ражие мужики с топорами отгоняли мух от свинины, говядины, баранины, от разнообразных колбас и ветчин, в зеленном ряду громоздились горы кабачков, молодой кукурузы, картошки, огурцов, лука и даже помидоров! Груши, яблоки, сливы, вишня — все, чего пожелает душа!

— Цукор! Сахар! Цукер! — на все лады голосили в другом ряду.

— Сахар чьего завода, Семиренко или Яхненко?

— Семиренко! — отвечал продавец, кокетливо подталкивая вперед синюю голову в искорках сладких блесток.

— Семиренко это хорошо, — снисходительно говорил покупатель.

— О тож! — восторженно отвечал продавец.

Торговали мануфактурой, гуталином, посудой всех видов, одеждой, сапогами, а в толкучем ряду можно было найти все, что угодно, от спичек до стульев из дворца.

Лютый шел впереди, рассекая толпу, Розга прикрывал спину. И довольно эффектно — пару раз сзади слышались крепкие плюхи и шипение:

— Жох какой сыскался! Тебе не тучу держать, а волов пасти! А ну, кыш отсюда, а то вспотеешь!

Профессиональные воры сразу распознавали своего, а всякие костогрызы предпочитали побыстрее свалить и поискать более денежных лохов.

Выбрались на Большую Базарную и пошли, разглядывая витрины пекарен и кондитерских, у которых толпилось неожиданно много молодежи — во вновь открытом университете вовсю, невзирая на летнее время, шли занятия.

Наш связной дождался нас у городского кладбища и повел на встречу, по пути отвечая на наши вопросы.

— Студенты? На одном только юридическом факультете лекции слушает пятьсот или шестьсот человек, а всего почти три тысячи.

— Оклад преподавателя? Полтысячи в месяц, хватает с лихвой.

— Все спокойно, возмущаются только жестокостью австрийцев в селах.

— Что немцы на этот счет пишут? Хм… Не знаю, ни разу немецких газет в городе не видел, только наши.

Конспирировали в квартире университетского профессора, предоставившего нам с Винниченко столовую, а четырем сопровождающим лицам — кухню.

Перед расставанием я успел шепнуть Лютому:

— Смотри за Розгой, чтобы он чего не стырил, а то позору не оберемся.

— Не турбуйся, батько, догляну.

В столовую подали чаю, за которым началось осторожное прощупывание. Винниченко, лобастый, с зачесанными назад густыми волосами, при аккуратной бородке и шикарных усах, в строгом костюме, галстуке и крахмальном воротничке, потихоньку выяснял мои взгляды.

— Владимир Кириллович…

— Давайте на «ты», — по-русски он говорил чисто, разве что чуть больше оканья, чуть звончее согласные и еле заметное «гэ» в некоторых словах, — у нас ведь не такая большая разница в возрасте. И тюремный опыт тоже имеется.

Ну да, арестов и отсидок у него хватало, только Махно получил бессрочную каторгу, а Винниченко от такого счастья сумел вывернутся и уехал во Францию.

— Договорились. Владимир, чтобы не ходить вокруг да около: когда в прошлом году ты встречался с Федором Сергеевым, я обеспечивал его охрану.

— Большевик? — дернул бровью Винниченко. — Странно, мне говорили иное…

— Правильно говорили, я анархист, но весьма умеренный.

— И в чем это выражается?

— Например, я считаю, что если завтра мы полностью отменим государство со всеми его атрибутами, то послезавтра получим хаос и бардак. Анархия требует высокой культуры и навыков самоорганизации, а они на пустом месте не вырастут, людей нужно воспитывать.

— То есть вы признаете наличие переходного периода, так? — он отколол щипчиками и закинул в стакан еще кусочек сахара.

— Ну да.

— Так какой же вы анархист! Вы же наш! Мы тоже считаем, что человека к социализму надо готовить!

— Э, нет, Владимир. Разница между нами в том, что вы собираетесь делать это сверху, в приказном порядке, а мы — снизу, в добровольном, путем свободной федерации и создания ассоциаций всех видов.

О разнице подходов марксистов и анархистов мы могли бы говорить еще долго, но вовремя спохватились и перешли к насущному.

— На днях из Национально-державного союза, — он отставил стакан, сигнализируя о начале серьезного разговора, — вышла Хлеборобская партия.

Ого, это же была главная про-гетманская сила в союзе!

— А также приняты, — продолжил Винниченко, — эсдеки, эсеры, Союз земств и другие. Из-за резкого полевения мы переименовали его в Украинский национальный союз…

Я вздохнул.

— Владимир, вот к чему вам этот упор на национальное? Назвались бы просто, Демократическим союзом, — тут мне пришлось стиснуть челюсти, чтобы не заржать и полминуты сидеть молча, вспоминая незабвенную Бабу Леру Новодворскую и ее шизоидный Демсоюз.

— Мы социалисты, Нестор! И мы должны признать факт национального угнетения со стороны Российской империи и потому относиться к воле украинского народа с уважением!

Он приводил еще аргументы, но я махнул рукой:

— Чудное говоришь, Владимир. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот — вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским! Да, был дурацкий запрет на изучение украинского, так его уже нету!

С кухни донесся здоровый мужской гогот, женский негодующий говорок, шлепки тряпкой или полотенцем и дурашливые причитания Розги. Не иначе, он поткатил к кухарке или горничной в своем непередаваемом стиле и теперь за это огребал.

Оставалось надеяться, что он ничего не спер.

— Вот насчет языка считаю, — нахмурил густые брови Винниченко, — что нам необходимо, как большевики создали диктатуру рабочих и крестьян в России, создать диктатуру украинского языка!

— Мовную ЧеКа создавать будете? — невинно поинтересовался я и уткнулся в стакан с душистым чаем.

Винниченко поперхнулся, а я продолжил:

— А что, богатая идея! Мовные патрули, коли кто паляныцю выговорить не может — хватать и тащить в холодную.

— Не преувеличивай!

— Нисколько. Всякая диктатура скатывается к злоупотреблениям, а то и к большой крови. Вспомни якобинцев, не говоря уж о всех подряд диктаторов в Латинской Америке.