— Уж не меня ли ты видишь в этом качестве?

— Именно тебя.

— Нет, я не смогу…

— Ты же многому научил меня в тюрьме!

— Видишь ли, Нестор… у меня на руках Союз идейной пропаганды анархистов, я не могу его бросить.

И он принялся рассказывать мне о трудностях, а под конец напрямую попросил о финансовой поддержке движения.

Не улыбалось мне содержать кучу бесполезных болтунов, но сказать такое в лицо старому товарищу невозможно. Пока я мучительно подбирал слова для отказа, меня спас приход хозяина квартиры, Алексея Борового. Мы с Лютым и Гашеком вытащили из чемоданчиков набранные при остановке в Тамбове гостинцы, и все сели пить чай.

Суждения Борового отличались широтой и глубиной, речь четкостью и ясностью, а кто хорошо говорит, обычно и думает хорошо. Так что неудивительно, что на фоне бормотания остальных он выделился как теоретик. Но присутствовала «интеллигентская мягкотелость», которая не позволила ему стать настоящим политическим бойцом. По счастью, он не дожил до 1937 года и умер в относительно мягкой ссылке, во Владимире.

Мало-помалу от теоретических вопросов мы перешли к воспоминаниям — Алексей Алексеевич с юмором рассказывал об октябрьских боях в Москве и показывал треснувшие от пуль оконные стекла, до сих пор заклеенные бумажными полосками. И винтовочную пулю, застрявшую в задней стенке шкафа, делившего комнату пополам.

— Как же вам не страшно было, когда под окнами такой бой?

— А меня дома не было, — рассмеялся Боровой. — Я это разорение только на следующий день увидел.

На прощание я выцыганил у него записку к Петру Алексеевичу Кропоткину, и мы отправились ночевать в «Гранд-Отель», стоявший на месте будущей гостиницы «Москва». Его передали крестьянской секции ВЦИК, комендантом в нем трудился наш общий знакомый по каторге, некогда анархо-коммунист, а ныне левоэсер Бурцев, к которому нас направил Аршинов.

К Кропоткину я отправился один и застал его в состоянии «один переезд равен трем пожарам» — он перебирался в Дмитров. Удивительное дело, одной рукой новая власть предложила Петру Алексеевичу жилье аж в Кремле, да еще усиленный паек и прочие блага, а другой — гоняла с квартиры на квартиру, поскольку дома и особняки, где он пытался осесть, реквизировали или передавали от одного ведомства к другому. Князь все переносил стоически и категорически отвергал любую помощь, исходящую от государства.

С Петром Алексеевичем мы проговорили без малого четыре часа, и я все время не переставал удивляться — могучий разум, интереснейший теоретик, колоссальный авторитет, уважаемый во всем мире ученый, принципиальный революционер, но ни разу не политический лидер. Добавь ему немножко харизмы с чутьем — и вопрос создания единой для всех анархистов организации решился бы ко всеобщему удовольствию. Обидно, что партии и движения создают жириновские и черноволы, а не кропоткины.

Петр Алексеевич, в основном, расспрашивал меня о крестьянском движении на Украине, о том, как мы создавали коммуны и вольные батальоны, как боролись против немцев. На прощание он проводил меня до дверей:

— Нужно помнить, дорогой товарищ, что борьба не знает сентиментальностей. Самоотверженность, твердость духа и воли на пути к намеченной цели побеждают все.

Замечательный дед, да нам с того какой толк?

Еще одну попытку навербовать культурных и образованных для работы в Приазовье мы сделали на конференции, которую проводили оказавшиеся в Москве анархисты из Одессы, Харькова и Екатеринослава.

Но там все скатилось к обсуждению животрепещущего вопроса — что делать с гетманом Скоропадским и командующим оккупационными войсками фельдмаршалом фон Эйхгорном. Массами немедленно овладела идея о террористическом акте, но в силу того, что большинство анархистов-боевиков с апреля сидели по тюрьмам, обсуждение носило теоретический характер, простираясь до прожектерства.

Конференцию несколько оживлял Гашек, довольно быстро убедившийся в ее бессмысленности. Сохраняя крайне серьезное выражение лица, он нес свою пургу:

— Из некого револьвера, товарищи, хоть лопни — не выстрелишь. Таковых систем есть пропасть. Но для фельдмаршала надо купить нечто лепшее.

Теоретики немедленно бросались обсуждать, какой револьвер необходимо приобрести, какие патроны, как его носить… А Гашек уже переходил к другой группе и гнал дальше:

— Надо, чтоб человек, цо стрелит, имел хороший облик. То ведомо, стрелить фельдмаршала, есть тяжка работа, не как браконьер стрелит егеря. Дело в том, как его достать, на такового пана в лохмотьях не пойдешь. Надо быть в цилиндре, або вас сцапает вартовый.

Давясь смехом, я утащил Гашека и Лютого с этого сборища в «Гранд-Отель». Товарищ Бурцев нашему появлению не обрадовался — фактически, мы свалились ему на голову как лишняя обуза. Я расспросил его, где можно достать ордер на проживание от Московского Совета, и обрадованный комендант направил меня по нужному адресу.

Утром Гашек отправился на поиски еды, а Лютый со мной двинулся в губернаторский дом напротив каланчи на Советской, то есть Скобелевской, то есть Тверской площади — маленький, серенький и без колонн, зато с широким балконом над входом. Дальше началась бюрократия: в каждом кабинете тщательно рассматривали мои гуляй-польские документы, грозные бумаги от Сталина и Артема, потом отправляли дальше и так почти два часа. Наконец, нашелся человек, который знал процедуру — надо сперва явиться во ВЦИК, там должны признать, что я достоин, выдать сопроводиловку, а с ней вернуться в Моссовет, где нам со всем удовольствием выдадут ордер.

Я чуть было не подорвался сразу бежать в Кремль, но меня успели остановить и выдать пропуска. Вот с ними мы и вошли под своды Троицкой башни.

Июль 1918, Москва

На латышей у караульной будки я даже не обратил внимания — ну солдаты и солдаты, сунули им свои пропуска, отметились, получили внутренние и прошли. А вот внутри, стоило мне повернуть голову направо, сердце екнуло: я же здесь десятки раз бывал — и на форумах разных, и на съездах, да в конце концов, просто на спектаклях и концертах!

Но вместо пятнадцатиметровых стекол Кремлевского дворца, в которых отражался Арсенал и соборы, глаз уперся в сероватый массив Кремлевских казарм. Даже грязный и вонючий Охотный Ряд на месте претенциозной Манежной площади, даже побитое артиллерией трехэтажное здание с вывеской «Белье Яковлева» на месте Госдумы не вызвали такой острой ностальгии.

Вереница древних орудий вдоль стены казарм заканчивалась Царь-Пушкой на углу, зеркаля такую же выставку у Арсенала. Оба здания, даже если не считать заметной покоцанности от снарядов и пуль прошлогодних боев, выглядели неухоженными. Ну в самом деле, у нас тут мировая революция, а не ремонт царских построек!

Но Лютый снова разинул рот и жадно рассматривал пушки, купола, стайки автомобилей у подъездов Сенатского дворца — вот хрен бы он когда все это увидел, если бы не революция. Ну я и оставил его бродить по Кремлю, уговорившись о месте встречи, а сам ломанулся во ВЦИК, искать «товарищей из ЦК».

Даже не будь у меня направления от Артема, я бы все равно ломанулся посмотреть на людей, вписанных в историю — Ленина, Спиридонову, Бухарина, Свердлова, даже Троцкого, в конце-то концов — интересно же!

Из подъездов со страшно деловитым видом почти что выбегали люди, зажав портфели под мышкой, плюхались в авто и уносились сквозь Никольские ворота в клубах пыли и бензинового смрада. Им на смену привозили таких же, движуха не затихала ни на секунду.

На первом этаже я предъявил всю пачку документов строгой барышне в пенсне, она переписала фамилию в журнал учета и выдала мне еще один пропуск, в секретариат. На удивление, второй этаж после суматохи на улице оказался почти необитаем, только пару раз вдали мелькнули и тут же пропали люди. Даже громадная золоченая рама блистала отсутствием императора — портрет вырезали, оставив по краям волокна холста.