Я побрел вдоль длиннющего коридора, отсчитывая номера — табличками или надписями за три месяца ВЦИК не обзавелся, а спросить некого. Решил дергать тяжелые двери одну за одной и за первой же попал в широкую приемную с высокими окнами. Из нее влево-вправо вели еще две двери, каждую фланкировал тяжелый письменный стол с зеленым сукном, телефонными аппаратами и всей канцелярской атрибутикой, но за ними и вообще в комнате никого не было. Я взялся за ручку левой двери и тут же сзади раздалось:

— Гражданин, вы куда?

На меня строго воззрился крупный человек, его уставшее лицо украшал шнобель такого эпического размера и героического вида, что мог принадлежать только армянину.

Я молча протянул записки Артема и Сталина, он их просмотрел и с легким акцентом спросил:

— Вы с юга, товарищ Махно?

— Из Приазовья.

— Вы эсер?

— Нет.

— С партией большевиков сотрудничаете?

— А как же, еще с каторги, — в дополнение я рассказал о кичкасском бое, о стрелочнике Липском и других известных мне коммунистах.

А еще — кратко о наших коммунах, профсоюзах, Советах, вооружении народа и так далее. Видимо, его все удовлетворило, он снял трубку, перекинулся парой слов, а затем сказал «Товарищ Сверлов вас примет» и… распахнул передо мной правую дверь.

Сказать, что я обомлел — ничего не сказать. Все мои документы по сути клочки бумаги, отпечатанные на машинке, заверенные нечеткими штемпелями (Моня Нахамкес такие бы вырезал за полдня) и подписями, которые подделать на раз-два. Ни бланков с водяными знаками, ни каких-либо степеней защиты, ни перекрестной проверки — ни-че-го. Вот прямо приходите, гости дорогие, берите что хотите! И ладно бы это в ноябре 1917, когда никто еще ничего толком не понимал, но прошло больше полугода! К тому же, на днях в Питере убили Володарского — просто подошли к нему на улице и ухлопали.

Потом грохнут Урицкого, потом будут стрелять в Ленина, и только тогда до большевиков дойдет, что за ними идет охота, но в ответ они не придумают ничего лучшего, чем объявить «Красный террор» и начать гвоздить по площадям…

В реальность меня вернул вкусный запах кожи от обретавшихся на вешалке куртки и картуза, а также подтолкнувший вперед секретарь.

Он передал записки Сталина и Артема, а я разглядывал хозяина кабинета: невысок, худощав, резкие черты лица, копна жестких волос, пенсне, френч, сорочка с галстуком. На столе — идеальный порядок. Если не считать нескольких затушенных папирос в пепельнице, все аккуратно разложено и расставлено по своим местам. Кажется, это может быть симптомом какого-то психического расстройства, но где я и где психология?

Из образа ботана выбивался только неожиданно мощный голос Свердлова, настоящий бас:

— Товарищ Махно, чем вы занимались в Приазовье?

Тут уж я довольно подробно рассказал о Совете, о земельном комитете, о создании и работе коммун, о съездах. Как мы собирали оружие, как организовали отряды, как обучали людей, как воевали с гайдамаками, австрийцами, немцами и гетманской вартой.

Ну и как мы вынужденно отступили.

И чем больше я рассказывал, тем больше понимал идиому «глаза вылезли на лоб».

— Но позвольте, что вы такое говорите! Крестьяне приазовских губерний в большинстве своем кулаки и за Центральную Раду!

— Вы считаете их кулаками по имуществу. Да, в Центральной России чтобы нажить столько же добра, надо гнобить односельчан. У нас же плодородный чернозем и теплый климат, хозяйства гораздо богаче. Многие из тех, кого здесь посчитали бы «кулаками», работают от зари до зари без какой-либо наемной силы.

— Насколько богаче?

— При реквизициях и переделе земли мы оставляли на семью по четыре лошади, от двух до четырех коров и по одному сельхозорудию каждого вида — плуг, сеялку, косилку и так далее.

— Однако, — он даже снял пенсне и начал протирать его вынутым из кармана белым платком. — Наши сведения говорят об украинском шовинизме среди крестьянства.

— Чушь.

— И они не встречали немцев и австрийцев с цветами?

— Еще большая чушь. Мы в своей партизанской борьбе против оккупантов опирались в первую голову именно на крестьян.

— Но почему тогда ваши крестьяне не поддерживали Красную Гвардию?

— Как это? Мы всеми силами поддержали отряд Богданова, он из Питера, и все другие советские отряды.

— У меня другие сведения.

— Крестьяне привязаны к земле, к своим селам. Вы же все никак не откажетесь от эшелонной стратегии. Ваши отряды держатся за свои поезда, как слепой за стенку, а чуть что — прыг в вагоны и поминай, как звали, даже если их не преследуют! И тем самым бросают крестьян на расправу оккупантам. Я не помню ни одного красногвардейского отряда, рискнувшего отойти хотя бы на десять верст от железной дороги.

— Да, насчет наших отрядов вы, пожалуй, правы… Но мы их уже реорганизуем в Красную Армию, — он помолчал, прикуривая новую папиросу. — Если у вас там такие революционные настроения, то в самом недалеком будущем гетман будет низвергнут, а Советы восстановлены.

— Я тоже на это надеюсь, и потому мы с товарищами постановили возвращаться в район и вести боевую работу, создавать подпольную сеть. Вероятно, Германия не сможет долго вести войну и будет вынуждена оставить Украину, но рассчитывать на это слишком оптимистично, надо готовить всеобщее восстание, широкое движение. Вы же не двинете Красную Армию на немцев?

Свердлов несколько замялся, черкнул несколько раз на листе из бювара и аккуратно съехал с темы Брестского мира:

— Насчет восстания согласен. Кстати, вы большевик, эсдек или эсер? Я что-то не могу понять, к какой партии вы принадлежите.

— Я член Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов, по убеждениям анархо-синдикалист.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Свердлов. — Но вы же признаете организацию, создали командование, руководили массами?

— Не вижу причины, почему бы анархисту отрицать добровольную организацию.

— Вы совсем не похожи на тех, кто нам пришлось выбивать из Купеческого клуба на Малой Дмитровке.

— Как бы они не были дурны, но вооруженный погром союзников возвращает вас в самые печальные времена царизма и торжества охранки. Полагаю, что всегда можно найти обоюдоприемлемое решение, а не тратить силы на внутреннюю борьбу в лагере революции.

Свердлов вскочил с кресла, неразборчиво бурча под нос, подошел к окну, уставился в него и несколько раз качнулся с пятки на носок щегольских сапог. Потом резко развернулся, сделал два шага и положил руку на спинку моего стула:

— Да, товарищи Коба и Артем не ошиблись, у вас любопытные мысли. Не хотите рассказать о настроениях в Приазовье товарищу Ленину? Я уверен, он выслушает вас с интересом!

Селянка, хочешь большой, но чистой любви? Да кто ж её не хочет…

Я кивнул, Свердлов взялся за телефон и через минуту подписал мне незнамо какой пропуск за день:

— Жду вас здесь же, завтра в полдень.

— Знаете, я вообще-то пришел насчет сопроводиловки в Моссовет, чтобы мне выдали ордер на временное жилье…

— А, это мы сейчас, — опять схватился за трубку председатель ВЦИК, — товарищ Аванесов? Зайдите на минутку.

Точно, не ошибся я насчет владельца супер-носа — армянин. Получив указания от Свердлова, он буквально за ручку отвел меня в нужный кабинет, и уже через четверть часа я получил вожделенную сопроводиловку, подхватил на условленном месте Лютого и отправил его за Гашеком, а сам дотопал до губернаторского дома и получил ордер на троих в Первый дом Советов, в девичестве «Националь».

Превращение роскошной гостиницы в общежитие советских чиновников еще не успело отразиться на внутренней отделке, даже наглядевшийя на московские чудеса и красоты Лютый, войдя в стеклянную дверь, все равно ахнул:

— Ось буржуи жылы! Вид золота аж в очах рябыть! И все на нашому горби!

Даже повидавший виды Гашек был несколько пришиблен этим великолепием, но пришел в себя, когда ему в столовой обменяли талон на миску пустой каши:

— Да уж, ни маслица про тебя, ни шкварок… Эх, ниц лепше, чем шкварки с гуся! Вепревы шкварки немогу с ними сравнивать. Возьмите толстого гуся, отстраните жир с кожи и смажите до златого…