Десяток пулеметов, обгоняя сам себя, застрочил залпом, увлеченные боем в деревне мадьяры проворонили направление (и вообще не ждали, что у нас так много пулеметов), замерли, дрогнули, залегли, а потом поползли и побежали обратно.

— Жаль, конных у нас мало, — все пытался привстать в тачанке Вдовиченко. — Ось бы всех порубали!

— Не увлекайся, к ним рота уже подошла, а сколько еще может подойти, мы не знаем, — охолонил его Белаш.

— Точно. Так что грузим всех и отходим быстро-быстро.

Трофейное оружие мы втихую оставили тем, кто нам помогал, наказав говорить на расследовании, что мы все увезли с собой. За это деревенские обязались похоронить всех убитых — и три десятка венгров, и десяток наших. Раненых у нас насчиталось тридцать восемь, но половина от лечения отказалась, остальных сдали в близлежащую колонию Нойфельд, где проживали меннониты. Эти в военные дела не суются из принципа и не выдадут.

Там же мы не поленились заехать в усадьбу Цапко посмотреть на свадьбу — ни ее, ни самого помещика там не оказалось, зато работники и прислуга наперебой рассказывали, что у них ночевала рота мадьяр.

— Ну ничего, — зловеще прошипел Задов, осторожно трогая раненую руку, — пусть попробует еще раз сюда сунутся!

В качестве возмездия мы конфисковали все брички и лошадей, оставшиеся в усадьбе — на замену двум нашим пострадавшим в бою тачанкам и четырем убитым лошадям.

Трофим очень страдал от того, что не мог ходить сам, но привезенный к нему врач после осмотра и чистки ран заверил, что все затянется через две недели, главное, не тревожить ноги и регулярно менять повязки.

Весть о разгроме карателей поползла по району одновременно с появлением гетманских «продотрядов», подпертых немецкими и австрийскими штыками. Мгновенно вырос поток сведений от добровольных информаторов, Белаш и Голик составили карту расположения оккупантов.

Пока меня с товарищами не было в районе, в свои усадьбы вернулось изрядно помещиков и крупных кулаков, причем немецкое и австрийское командование ставило к ним для защиты сводные группы из пехоты и конницы. Наши многочисленные отряды по мелкости своей не могли с такими «гарнизонами» справится, но все грозило измениться в ближайшие дни.

Вдовиченко, сидя на лавке и придерживая два костыля, возил пальцем по составленной разведкой карте, а потом выдал:

— Если снести гарнизоны вот здесь и здесь, остальную мелочь будет куда легче уничтожить.

— Или они сами удерут, — кивнул Белаш.

— Или сами, — согласился Трофим. — И тогда у нас получится вот такенный свободный участок с центром в Гуляй-Поле.

Однако приступить к операциям мы не успели: среди бела дня в Киеве на Липках, всего в километре от Крещатика, бомбой разорвало в клочья главнокомандующего оккупационной армией на Украине, фельдмаршала Эйхгорна. Арестованный прямо на месте террорист назвался левым эсером Борисом Донским и заявил, что исполнил смертный приговор, вынесенный ЦК партии. Немцы по всей Украине как с цепи сорвались: брали заложников, устраивали карательные рейды, разносили деревни из пушек.

— А знаете, хлопцы, — задумчиво отложил газету с сенсацией Белаш, — это нам на руку.

— Почему?

— Ну, так бы они сидели в гарнизонах, а сейчас к нам в руки сами придут.

Август 1918, Екатеринославская губерния

— Когда, не выдержав глумлений и издевательств, не выдержав железного гнета и неслыханного грабежа, — Боря Вертельник зачитывал нам эсеровскую листовку, — трудовое крестьянство с оружием в руках поднялось на защиту своих прав, тогда по приказу Эйхгорна сметались артиллерийским огнем с лица земли целые деревни, удушливые газы пускались в леса, где скрылись партизаны, во всех городах совершались публичные казни, заработали вовсю полевые суды. Палач не щадил женщин, детей, стариков. Неисчислимы преступления фельдмаршала Эйхгорна перед трудящимися массами Украины, огромны преступления этого верного холопа буржуазии перед народной революцией. Теперь он убит.

Боря опустил желтоватую бумагу с поплывшими из-за плохой типографской краски буквами и нахмурился:

— Это где это они удушливые газы пускали?

Голик пожал плечами, Задов неопределенно хмыкнул. С артиллерией-то вопросов не возникало: второй месяц вдоль правого берега Днепра разгорались восстания. В Триполье, всего в сорока верстах от Киева, действовали отряды некоего атамана Зеленого, в Холодном Яру между Черкасами и Кременчугом — братьев Чучупака, но сильнее всего жахнуло под Звенигородкой и Таращой. Восстание от Белой Церкви до Черкас размахнулось так, что нам впору завидовать: слухи говорили, что у повстанцев в строю чуть ли не пятьдесят тысяч при полутора десятках орудий и двух сотнях пулеметов. Во всяком случае, немцы стянули против них три дивизии с броневиками и самолетами, чтобы отжать к Днепру и уничтожить. Уже две недели, как Голик отправил к ним связных с предложением пробиваться в наш район, но до сей поры ни ответа, ни привета.

Мы же только что вынесли на пинках немецко-гетманский гарнизончик Краснополья, центра одноименной волости, и прикидывали, как бы нам провернуть такой же фокус в Жеребце.

По крыше сенного сарая колотил летний ливень, а мы в одних рубахах кто сидел, кто лежал вокруг колоды, на которой лежал листок со схемкой.

— Речки там невеликие, но сходятся углом, если в него зажать, то может неплохо получиться, — раздумывал Вдовиченко.

Скинувший счетоводскую фуражку Белаш вторил ему:

— Скрытно подойти, шугануть, а не том берегу пулеметы поставить…

— Ну, положим, варта побежит. А немцы?

— Пушечку бы нам, хоть одну…

Но с пушками пока все плохо. То есть оставленные «на хранение» частично уцелели, даже полуразобранные броневики так и валялись на заводиках Гуляй-Поля, но едва мы вытащим орудия на свет божий, как мобильность тут же помашет нам ручкой. А мы себе такого позволить не могли.

Modus operandi у нас пока складывался так: по району раскидано десятка два-три малых групп, насыщенных пулеметами. По приказу вокруг них собирается большой отряд из местных на подводах и быстро двигается в указанное место. Туда же прибывают отряды из других волостей, все вместе душат относительно крупный гарнизон и обратным порядком рассеиваются, хрен догонишь. Все по заветам партизанских движений ХХ века: днем — мирные абрикосы, ночью — вооруженные урюки, грядки в огороде тщательно политы маслом.

На этих небольших операциях мы натаскивали «ополчение», добывали оружие, патроны и распространяли наше влияние все шире и шире. А вот взятие Жеребца могло стать своего рода переломной точкой: там железная дорога из Александровска на Волноваху. Даже несколько часов контроля над ней могли доставить оккупантам изрядный головняк, а нам — возможность серьезно поживиться воинскими грузами.

— Дорога однопутная, костыли повыдергиваем, никто не приедет, — потыкал в схемку Белаш.

Вдовиченко вроде как согласился, но тут же возразил:

— Зато прискакать могут.

— А прижимать много сил надо, иначе вырвутся.

Отошел в сторонку, все равно сейчас у меня никаких мыслей, пусть стратеги наши подумают. Прислонился к стойке ворот сарая — ливень перешел в теплый дождик, но все равно соваться наружу не хотелось. Так и стоял, наблюдая за летней кухней, где увязанная платком бабуся учила готовить товарища Махно. Нет, не меня, а мою половинку — Махно Татьяну Александровну, в девичестве Ольшанскую. Ее мы, от греха подальше, эвакуировали из Великомихайловки после налета на Покровское и сейчас она выполняла в отряде обязанности писаря и санитарки.

Улыбаясь всеми морщинками, бабуся ворковала на упоительнейшем суржике:

— Ось дивись, яйца разведи молоком, додай масла, соли и всыпь стильки муки, щоб тисто лилось, спробуй сама.

Венчик из очищенный пруточков заскреб по миске, а я все смотрел на босоногую Татьяну, на прыгающий завиток волос над шеей. Смотрела и бабуся, вытирая руки передничком: