Сразу же после отчетов ВЦИК и Совнаркома на съезде началась свара: левые эсеры обвиняли большевиков в измене делу революции, а большевики, в свою очередь, проклинали эсеров за попытки спровоцировать конфликт с Германией.

Спиридонова вышла с пакетом предложений: отмена комбедов и продотрядов, ограничение или роспуск ЧеКа, денонсация Брестского мира.

Ох, и грызня началась! Еще немного — и вцепились бы друг другу в глотки. Ораторы, которых мы превосходно видели из боковой ложи (с мандатом от Свердлова нас усадили на козырные ВЦИКовские места), брызгали слюной, пучили глаза, махали руками и все, как один, хлестали воду из графина — только успевали подносить.

Ближе к обеду Свердлов предложил сделать перерыв, а членам ВЦИК собраться для совещания.

Сидевшие в нашей ложе повставали с мест и двинулись на выход — где-то в театре работала столовая для делегатов, но меня последние дни так выжали, что я предпочел посидеть в относительной тишине. Когда тихо открылась дверь, а потом немного в стороне скрипнуло бархатное кресло, я даже не повернул голову. Человек шуршал бумагой и скрипел карандашом, потом затих, подался вперед, разглядывая меня, и после короткой паузы сказал:

— А я тебя помню, по Бутырке. Ты еще на охрану все время бросался.

Пришлось повернуться и мысленно возопить «За что мне это все?»

Острая бородка, худое лицо — образ вполне канонический, не считая гимнастерки вместо шинели.

— Здравствуй, Феликс.

— Здравствуй, Нестор. Как ты сюда попал? Ты же анархист и не делегат?

— Да вот так, пришел в Кремль за ордером, зашел к Свердлову, рассказал о наших делах в Приазовье, слово за слово, и вот я тут.

— Из чего следует вывод, что те документы, которые готовят наши техники, делаются для тебя.

— Вывод верный, но далеко не самый важный.

— Какой же самый важный?

— Практически любой человек с улицы может зайти в Кремль и оказаться тет-а-тет хоть с председателем ВЦИК, хоть с председателем Совнаркома.

— Мы не должны отрываться от народа, Нестор.

— А если это не народ? — я выудил из внутреннего кармана браунинг и показал Феликсу. — Ты понимаешь, что будь вместо меня другой человек, сегодня тут говорили бы траурные речи? Володарского вам мало?

Он смотрел на меня глубоко посаженными, никогда не моргающими глазами, его веки словно парализовало. Черт возьми, а что если слухи о его пристрастии к кокаину не слухи, а правда? Да не может быть, тогда вся верхушка ненормальные!

Молчание затягивалось, я решил добавить:

— Организуй нормальную охрану хотя бы первым лицам. Два-три человека, а не один водитель. Нормальный пропускной режим. Проверка на входе. Или ты думаешь, что контрреволюционеры глупее меня и не догадаются пробраться в Кремль? Еще как догадаются и откроют на вас настоящую охоту.

— Мы ответим решительным подавлением эксплуататорских классов!

— Вот-вот, вас будут убивать по одному, а вы — лупить по площадям. Где будут твои мечты о законности и гуманности, когда начнут расстреливать за одну гимназическую фуражку?

Тут я, конечно, поторопился — по семейной легенде старшего брата моей бабки, гимназиста, расстреляли, приняв за юнкера, в девятнадцатом году.

— А там рукой подать до массового террора, озверения и привычки к жестокости. Под горку-то катиться всегда легче. Этого хочешь?

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Кстати, помнишь, в тюрьме ты проиграл мне американку на желание?

— Помню, готов исполнить.

— Если встанет вопрос о массовом терроре, обещай мне голосовать против.

На заострившимся лице перекатились желваки на скулах:

— Хорошо.

— А чтобы подсластить пилюлю… Орлов, из бывших, в ПетроЧеКа служит?

— Да, под фамилией Орлинский… Откуда знаешь?

— Перехватили несколько сообщений из Киева к Корнилову. Он на генералов работает, составляет картотеку вашей агентуры, с фотографиями. Найдите ее.

Театральный звонок обозначил конец перерыва, Дзержинский встал, тряхнул мне руку и быстрыми шагами удалился, а я остался сидеть.

ВЦИК объявил о достигнутом компромиссе: комбеды упразднить, но продотряды, в которые включат левых эсеров, оставить. Совнарком получает вотум доверия, Брестский мир сохраняется, но работа ЧеКа ставится под контроль Наркомата юстиции.

Вилами, конечно, по воде, но хоть так.

Июль 1918, Москва

Табор наш разросся до десяти человек — нашлись все-таки несколько анархистов, рискнувших променять относительно спокойную и не сильно еще голодную Москву на относительно сытое и не сильно спокойное Приазовье. То ли из природного авантоюризма, то ли из любопытства, то ли все-таки по идейным соображениям.

Лучшим приобретением стал Гриша Максимов — агроном по образованию, прапорщик военного времени, постоянный автор газеты «Голос труда» и, к тому же, анархо-синдикалист — целый кладезь достоинств!

Остальные же предпочли впустую прозябать в Москве, шатаясь между клубами. Бурцев, хоть и относился к анархистам куда лучше большевиков, так и сказал:

— Ваши товарищи путаются в городе без всякого смысла, а если берутся за какое-либо дело, то чаще всего, чтобы не пухнуть с голоду.

— Продают душу за паек?

— Вроде того. Некоторые, правда, от стыда перед другими социалистами.

Я только зубом цыкнул:

— Какое там! Мне десятка три человек перечислили, кто пошел к большевикам работать, да к ним и вписался.

— Есть и такие. И даже среди наших, — согласился Бурцев.

Процесс вполне понятный и естественный: чья власть, того и вера. Большевики в Москве и прочих больших городах подминали все под себя, а основная масса шла за теми, за кем сила. Так было всегда, так будет и впредь. Значит, надо становиться сильными.

Выехали тремя группами: Лютый первым с тремя новичками, следом я с Розгой и Максимом, замыкающим Гашек с двумя — ну, чтобы в каждой было по одному гуляй-польцу. За Сидора я уверен, а за Ярика тем более — вывернется где угодно, даже при том, что надежные документы выправили только нам троим. Новичкам слепили абы что умельцы из анархистов, а вот братьям Малахановым придется обойтись своими.

В поезде я натаскивал обоих: дескать, рабочие московского завода «Дукс», с голодухи перебираются в Александровск, на завод ДюКо. Так себе легенда, особенно если на руки Пашки глянуть и сравнить с Максимом — мягкие, белые, без мозолей. Барские, прямо говоря, руки. Поначалу мелькнула мыслишка представить Розгу беглым офицером, но какой из уркагана офицер? Повадка выдает сразу.

— Не дрейфь, корынец, заправим немцам арапа! — отмахивался Розга, словно мотался через пограничные пикеты по десять раз на дню.

А я все больше стремался — с этой привычкой жить одним днем мы еще наплачемся. В очередной раз заставил повторить легенду, в очередной раз нарвался на легкомысленное отношение, плюнул и полез на верхнюю полку. Еще раз вытащил и просмотрел свои документы — Константин Иванович Андреев, уроженец Больше-Токмакской волости Мелитопольского уезда Таврической губернии, учитель, прапорщик военного времени. Все как надо: реквизиты, фактура, шрифты, конфигурация, печать, на мой непосвященный взгляд — хрен отличишь, но черт его знает, какие там у немцев проверяльщики, и повинтят меня при первом взгляде на документы, поскольку запятая не там стоит и скрепочка неправильная — случались такие истории, правда, лет на двадцать позже.

Бог весть, что там за технари у Дзержинского. Вон, того же Орлова без проверки взял в ПетроЧеКа да еще порадовался, что такой опытный специалист сам пришел работать. Оставалось надеяться, что в технический отдел Феликс не по рекомендациям партийным набирал, а по умениям.

Хотя Феликсу в голову всякое могло взбрести, при его-то лихорадочном блеске немигающих глаз и недосыпе. Остальные виденные мной «вожди» — Свердлов, Ленин, Спиридонова — тоже не лучше, у каждого можно заподозрить нервную болезнь.

Ба! А может, фанатизм и есть психическое расстройство, а они все — недообследованные пациенты? Человек упарывается в некую идеологему (мировую революцию, плоскую Землю, арийскую физику, богоизбранность, нужное подчеркнуть) и с порога отметает любые попытки донести иную точку зрения. Верую, ибо абсурдно — и все тут, никакого критического восприятия. А ментальное здоровье, насколько я помню, подразумевает наличие самокритики. Ну, до определенных пределов, когда она превращается в самоедство и уверенно скатывается в другую крайность.