Я наклонился с седла к своему адъютанту.

— Румянцев! — рявкнул я, перекрывая вой ветра. Офицер тут же подобрался, ловя каждое слово. — Бери два полка драгун и полк кирасир. Выдвигаешься на рысях и всем своим видом показываешь, что будешь бить в левый фланг неприятеля. Разверните строй пошире, поднимите грязь! Как только османы дернутся навстречу — уходишь по дуге вдоль берега Днепра и резко уводишь полки на второй понтон. Понял меня?

— Так точно, господин командующий! — козырнул Румянцев, разворачивая коня.

Вряд ли, конечно, турецкий сераскир клюнет на эту уловку как мальчишка. Но и проигнорировать угрозу флангового удара тяжелой кавалерии он просто не имеет права. Следовательно, он будет обязан ослабить свой давящий на наш арьергард центр, перебрасывая резервы налево. А нам только это и нужно — выиграть еще полчаса времени.

Я вглядывался в пороховой дым, стелющийся над полем. Складывалось стойкое впечатление, что как только турки нарвались на наш первый, по-настоящему жесткий отпор, они потеряли кураж. Начали действовать боязливо, с оглядкой, словно ожидая ловушки.

Уж не знаю, становлюсь ли я в этом времени великим полководцем или просто остаюсь здравомыслящим человеком с холодной головой, но если бы мы сейчас играли в шахматы, и я играл за «черных» — за турок, — я бы не медлил ни секунды. Я бы сделал ход конем. Бросил бы всю массу закованных в броню сипахов прямо на наши переправы, пока мы еще не успели расчехлить и установить на новых позициях артиллерию.

Да, плотный, убийственный огонь моих штуцерников, засевших в прибрежных кустах, выкосил бы добрую половину их тяжелой конницы. Но у выживших были бы все шансы на плечах нашего отступающего арьергарда ворваться на понтоны, изрубить саперами переправы и скинуть половину моей армии в ледяные воды Днепра. Это был бы кровавый, самоубийственный, но победный для них маневр.

Однако турки медлили.

Взятый давеча очередной пленный рассказывал, что меня уже стали прозывать Шайтан-Глеба. Ну и пусть. Так-то лучше, когда враг заведомо думает о поражении.

Вот и сейчас. Могли бы нас если не победить, это не возможно, то сильно потрепать. Играть в эти мысленные шахматы, анализируя неиспользованные шансы противника, было чертовски увлекательно. Но реальность такова, что ходы здесь я должен делать за «белых».

В целом, вся кампания моего корпуса была грандиозным блефом. Наш дерзкий марш-бросок в сторону Дуная, который я, конечно же, громогласно и пафосно в приказах назвал «Походом на Константинополь», был чистой воды авантюрой.

По факту, чтобы реально дойти до Царьграда, нам предстояло бы форсировать еще три полноводных артерии, а потом прорубаться сквозь узкие горные ущелья Балкан, где каждый камень может стрелять, и достаточно наверное только одной дивизии, чтобы сдерживать весь мой корпус. Если говорить коротко: наши политические желания пока совершенно не совпадали с логистическими возможностями.

Но я сделал ставку на психологию. Я рассудил так: пока огромная, неповоротливая вражеская армия, собранная султаном с лесу по сосенке, намертво завязла в позиционной мясорубке за Перекоп, мой стремительный прорыв к столице империи вызовет в Стамбуле панику. Это было то самое наглое решение, которое при удачном стечении обстоятельств могло принести небывалые геополитические дивиденды.

Ведь я прямо кричал, что на Стамбул иду, даже намеренно дали удрать некоторым захваченным нами туркам, якобы случайно услышавшим нужную информацию. Нужную нам.

И поначалу всё шло как по маслу. Несколько дней мы стремительно шли к Днепру, практически не встречая серьезного сопротивления. Нас лишь сопровождали, кусая за фланги, летучие разъезды легкой татарской конницы. Хотя кто кого еще кусал. У нас и башкиры и калмыки были очень неплохи, отсекали всех конных врага.

Но вот тут, у самой реки, нас и поймали.

И нет, турок не было больше ни количеством ни качеством. Они не были сильнее нас в открытом поле. Но тот, кто командовал этими конными соединениями, оказался далеко не дураком. Он не стал бить нас в лоб на марше. Он дождался идеального момента — когда мы растянулись, когда половина армии повисла над водой, потеряв маневренность. Турки ударили именно тогда, когда мы начали переправу. Правда все равно упустили свой шанс.

Воздух внезапно разорвало с такой силой, что лошадь подо мной присела на задние ноги.

— Бах!.. Бах!.. Бах!..

Земля содрогнулась. Над позициями нашего арьергарда расцвели огненно-черные бутоны. Это наконец-то подали голос мои «единороги». Выкаченные на прямую наводку гаубицы начали в упор рвать турецкие порядки картечью, превращая османскую кавалерию в кровавое месиво.

Битва за Днепр входила в свою самую острую фазу.

Они всё же решились. Видимо, турецкий сераскир осознал, что окно возможностей стремительно захлопывается, и бросил массу своей конницы в атаку именно сейчас, когда наши орудия уже были выставлены на прямую наводку. Это был жест отчаяния.

— Вот так, Глеб, поступать никогда нельзя, — не оборачиваясь, бросил я стоящему чуть позади молодому офицеру, моему толковому ученику. — Полчаса назад если бы он сделал то, что сейчас, то был бы шанс. Нынче, нет.

— В ловушку загоним? — спросил он.

Стоявшие рядом другие офицеры уставились на меня в ожидании ответа.

— Нынче узрим. Такое развитие может быть, — ответил я Глебу.

Я бы с удовольствием сделал его своим заместителем, начальником штаба, но Глеб пока чинами не вышел — сожрут завистливые полковники. Ну пусть не завистливые, ибо я подобрал, на мой взгляд, отличную команду. Но нельзя же в обход всех. Приходилось держать его при себе адъютантом, натаскивая в горниле реальной войны.

Турки, наконец поняв, что мы успеваем переправиться, пошли ва-банк. Они осознали, что нам придется бросить часть орудий арьергарда, а возможно, и пожертвовать парой тысяч пехотинцев на этом берегу, и потому начали массированную, самоубийственную атаку прямо по центру нашего построения. Земля загудела под копытами тысяч сипахов и разношерстных конных отрядов, подвлястных османов этносов.

Оценив обстановку, я мгновенно изменил план.

— Догнать Румянцева! — рявкнул я ординарцу. — Передать: отставить отход к понтону! Развернуть полки и рубить во фланг! Башкирам изготовиться идти вслед за Румянцевым!

Ординарец, пришпорив коня, сорвался с места, разбрасывая комья грязи. Я же впился взглядом в подзорную трубу. Левый фланг турок, откуда они только что сняли лучшие эскадроны для удара по нашему центру, был теперь совершенно оголен.

Я сжал кулаки до хруста в суставах. Враг совершил классическую, фатальную ошибку. Они вложили всю свою ярость, всю массу в прорыв по центру. Сейчас их острие с остервенением билось о наши первые ряды, не подозревая, что на второй линии, за замаскированными фургонами, их уже ждут заряженные двойной картечью гаубицы.

Надо было отдавать очередной приказ, но я ждал. В голове, словно безжалостный часовой механизм, стучал метроном. Я высчитывал секунды и метры.

— Еще немного… ну же, давайте, еще чуть-чуть… — лихорадочно шептал я себе под нос. Я перестал замечать секущий дождь и холодный ветер, лишь машинально протирал большим пальцем залитую водой линзу подзорной трубы.

Нужно было заманить их. Втянуть этот бурлящий котел вражеской конницы чуть глубже в наш центр. Заставить их опьянеть от иллюзии прорыва, чтобы они окончательно забыли о своем левом фланге, который вот-вот станет легкой добычей для разворачивающихся полков Румянцева.

— Сигнальщикам! — мой голос хлестнул, как выстрел. — Поднять красные вымпелы для первой линии! Массированный залп и немедленный отход за фургоны! Штуцерникам — бить только по коням! Замедлить их!

Красные флаги взмыли над нашими позициями. И в ту же секунду передовая линия взорвалась.

— Баах! Бах-бах-бах!

Слитный, громоподобный рык десятков тяжелых «единорогов» разорвал барабанные перепонки. Чугунная картечь, словно гигантская коса, прошлась по передним рядам турецкой кавалерии, вырывая в их строю страшные, кровавые просеки.