Меркулов, цедя кислый квас, вспомнил вчерашнюю ночь. Спертый воздух горницы, чад сальных свечей и красное, потное лицо Юрия Хмельницкого.

— Мы создадим два гетманства! — брызгая слюной, вещал в пьяном угаре Хмельницкий, рубя воздух тяжелым кулаком. — И будем на своих землях настоящими крулями! Никто нам не указ! Турецкий владыка русских в Крыму уже зажал. Прогонит он их, штыками в море сбросит! А на севере Карл сомнет московитов, попомните мое слово!

Акулов тогда едва не выдал себя. Донскому атаману стоило огромных усилий скривить лицо в сочувственной ухмылке, хотя думал он совершенно иначе. Но роль свою Акулов отыграл блестяще. Хмельницкий заглотил наживку целиком, поверив, что втянет донцов в свою обреченную войну.

Вчера они яростно сдвигали чарки, поминая Азовское сидение. Вчера они последними словами, до хрипоты, крыли русских царей за то, что те струсили когда-то и не пришли казакам на выручку в богоугодном деле.

Меркулов криво усмехнулся своим мыслям. Акулов ведь тогда ругался совершенно искренне. Он не отставал от запорожцев, вываливая на государя императора отборный, многоэтажный мат. И Ивану было понятно почему: когда еще выпадет шанс вот так, совершенно безнаказанно, выплеснуть всю накопившуюся злость на Петра? А злости было в достатке.

Разве Акулов не понимал, что под железной пятой сильного московского царя казацкая вольница будет неминуемо урезана? Понимал. Разве не видел он, как иссякает поток беглых русских людей на Дон? Видел. Дошло до того, что знатным, справным казакам порой приходилось самим вставать за плуг — подвластных им крестьян попросту не хватало для обработки земли. Акулов ненавидел эти новые порядки, но государь для него всё равно оставался государем.

Закончив свой спектакль перед соглядатаями, Меркулов швырнул пустую кружку на стол. Он лениво побрел к дальним сараям, словно собираясь справить нужду.

Но как только фигура Ивана скрылась из поля зрения шпионов, его походка мгновенно изменилась. Пьяная расслабленность испарилась. Меркулов мягкой, кошачьей тенью метнулся за поленницу. Перемахнул через невысокий частокол, бесшумно приземлившись в густую крапиву.

Еще около получаса он пробирался волчьим скоком: глухими кустами, сырыми оврагами, по колено в мутной воде речных заводей, старательно обходя любые тропы. Пока, наконец, камыши не расступились, и он не вышел к своему укрытому в балке отряду, который уже ждал приказа.

В предрассветных, стылых сумерках выпускник Соколиной школы, майор тайного приказа Меркулов, холодным взглядом осматривал свое воинство. В строю — ни одного славянского лица. Под его началом сегодня собрались лояльные короне крымские татары и дикие ногайцы.

Майор рассудил трезво: донских казаков задействовать нельзя. У запорожцев не должно возникнуть ни малейшего повода для открытой вражды с Доном. Цель была иной — смутить их разум. Запутать. Ведь всякое бывает в Диком поле! Особенно сейчас, когда новый турецкий визирь привел на север огромное войско, втянув в него все осколки кочевых племен, рыскающих по причерноморским степям.

Отряд Юрия Хмельницкого настигли к полудню, в выжженной солнцем балке.

Это не было честным боем. Это было сухое, методичное избиение.

Степная конница ударила из высокой травы молча, без боевых кличей. Сначала в запорожцев, расслабленных похмельем и жарой, ударил густой ливень стрел, с глухим стуком пробивая сукно и плоть. Кто-то закричал, захрапели падающие кони.

А затем татары врезались в смешавшийся строй, работая кривыми саблями. Кровь брызнула на сухую пыль, смешиваясь с конским потом. Запорожцы пытались отбиваться, грянуло несколько разрозненных пистолетных выстрелов, но строй был смят за считанные минуты.

Меркулов, облаченный в богатый панцирь и тюрбан турецкого офицера-сипаха, наблюдал за резней с небольшого холма. Сейчас он мог бы отдать приказ, и ногайцы вырезали бы всех до единого человека. Но план требовал ювелирной точности.

На дне балки несколько запорожцев, отчаянно рубясь, сумели прорвать кольцо и пришпорили коней, уходя в степь.

— Уходят! Дозволь добить! — азартно выкрикнул заместитель Меркулова, татарский сотник.

Сотник ерзал в седле, его нетерпеливый жеребец горячился, грыз удила и рвался в кровавую карусель, чувствуя хищную солидарность со своим наездником.

— Оставить! — прорычал Меркулов властно, по-турецки. И для верности добавил жесткий, рубящий жест рукой.

Он не стал ничего объяснять татарину, хотя тот и был в общих чертах знаком с планом. Те, кто сейчас в панике скакал к Днепру, должны были выжить. Они должны примчаться в Сечь с глазами, полными животного ужаса, и закричать, что на них напал именно турецкий отряд.

Эта операция должна была не только вырезать верхушку бунтовщиков. Она должна была посеять ядовитые семена сомнения в головах всего казачества. Ту ли сторону они выбрали? Вроде бы с донскими замирились, богатые дары им везли, клятвы давали. Но ударили в спину не люди атамана Акулова. Ударили союзники-турки!

Меркулов усмехнулся одними губами. Он изрядно потрудился накануне. Через своих людей распустил по шинкам слухи, раскидал подметные грамоты. Суть их сводилась к одному: Блистательная Порта крайне недовольна бездействием Сечи. Турки якобы считают, что казаки уже давно должны были сжечь Харьков, Сумы и другие русские пограничные города. И если Хмельницкий этого не делает — зачем султану такой гетман?

Учитывая, что на Запорожье сейчас бурлили страсти и казаки пьянели от предвкушения скорого создания собственного вольного государства, турок за такие ультиматумы хвалить никто не станет.

А если так — хрупкая коалиция Османов и Сечи развалится, не успев окрепнуть. Вспыльчивые казаки могут в одиночку, без турецкой поддержки, пойти против русских. А могут и не пойти. Меркулов прекрасно знал: лояльных Москве куреней там немало.

В сущности, для абсолютного большинства малороссийского казачества сейчас стояли лишь два по-настоящему важных вопроса. И если Россия их решит — эти уцелевшие рубаки завтра же повернут сабли за русского царя.

Первый вопрос — амнистия. Москва должна «забыть» недавнее убийство казенных обозников и нападение на два русских острога.

Второй вопрос — деньги. Звонкая монета. Если русская казна заплатит, и заплатит щедрее, чем сулят австрийцы, то с великой империей можно и дружить.

Ну а что до идейных смутьянов, которые не приняли бы московские деньги ни под каким видом…

Майор Меркулов окинул холодным взглядом дно балки. Там, в пропитанной кровью пыли, раскинув руки, лежали те самые идейные предводители. Эту проблему Соколиная школа только что успешно устранила.

Москва.

14 августа 1685 года.

Я толкнул тяжелые, обитые медью двери так, что они с грохотом ударились о стены. Секретари в приемной шарахнулись по углам, но мне было плевать на политес. Я не мог уехать на театр военных действий из-за одного идиота, который решил в войнушку поиграть.

Благо, что уже немного поигрались в усобицу. И то, что из этого получается, не думаю, что может порадовать моего врага. Ответка случилась. И возможно, что это не последний мой удар по одному зазнавшемуся «владетелю Урала».

Кабинет главы горного и промышленного министерства провонял дорогим голландским табаком и спесью. Григорий Дмитриевич Строганов, некоронованный царь Урала, а ныне целый министр промышленности, сидел за необъятным столом. При моем появлении он даже не дрогнул, лишь чуть прищурил водянистые, холодные глаза.

Ему доложили. Меня пробовали на входе в усадьбу остановить. Придержать получилось, но не остановить. Однако, за это время хозяин усадьбы, временно являвшейся еще и министерством, пока не построят ряд зданий и сооружений, мог подготовиться.

Я подошел вплотную к столу. Руки мы друг другу не подали. Воздух между нами можно было резать клинком.

— Двадцать восемь убитых, Григорий Дмитриевич, — начал я без вступлений, глядя на него сверху вниз. Мой голос звучал ровно, но внутри всё клокотало от бешенства. — И двенадцать моих людей в кандалах. Твои псы вырезали мою заставу на Каме.