Дверь со скрипом отворилась. Тяжело ступая, в лазарет вошел и Афанасий Бейтон.

Он остановился посреди комнаты. В этот момент обрусевший немец был похож на мясника-недоучку, который не умеет правильно забивать скотину и с ног до головы измазался в горячей крови. На нем буквально не было чистого места. Грязь, сажа, чужие мозги и кишки щедро покрывали его доспех и лицо. На почерневшей от копоти физиономии дико сверкали безумные глаза и хищный оскал зубов. Он тяжело, со свистом дышал. Бейтон всё же взял свою жатву. Он насытился смертью врагов, словно какой-то древний, вырвавшийся из преисподней демон войны.

Голицын, в своем чистом, не тронутом боем камзоле, медленно перевел взгляд с бесчувственного Толбузина на стоящего в луже натекающей с сапог крови Бейтона.

— Ну, я пошел, — будничным, почти равнодушным тоном произнес Василий Васильевич, поправляя манжеты.

Бейтон моргнул, выходя из боевого транса.

— Куда? — недоуменно, хриплым каркающим голосом спросил второй воевода.

Голицын подошел к двери и взялся за кованую ручку. Он обернулся и посмотрел в глаза Бейтону взглядом человека, который мыслит не бастионами, а континентами.

— Вы с Толбузиным свою войну выиграли, Афанасий, — тихо, но веско сказал Голицын. — Теперь дайте одержать победу мне в моей войне. Я иду добывать нам достойный мир.

Албазин.

21 июня 1685 года.

Июньский зной 1685 года душил Албазин. Еще и смрад. Сколько не убирали трупы маньчжуров, как их не жгли, все равно было еще много, очень много. И лошади…

Но место для переговоров нашли — на реке. Огромный плот, на котором была надстройка, находился посередине реки и на якорях. И только четыре человека были на нем, двое из которых решали, а другие только переводили решения.

Князь Василий Васильевич Голицын, облаченный в тяжелый, расшитый золотом кафтан европейского кроя, сидел с прямой спиной, не позволяя себе ни единым жестом выдать изнуряющую жару. Напротив него, на возвышении, можно было бы сказать, что восседал, Сын Неба, богдыхан Канси. У него, к удивлению Голицына был переводчиком иезуит. И это чуть было не сбило с толку князя. Но он собрался и вида почти и не показал, что поражен такому факту.

Голицын знал: за его спиной сейчас стоит умытый кровью Албазин, под стенами которого несколько недель назад непобедимая армия цинского Китая перестала существовать.

Канси заговорил первым. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в прищуре узких глаз читалась затаенная ярость. Иезуит торопливо перевел: богдыхан сожалеет о «досадном пограничном недоразумении» и готов милостиво позволить русским купцам покинуть Приамурье с миром, дабы не проливать более кровь.

Голицын позволил себе тонкую, ледяную усмешку.

— Переведи Его Величеству дословно, поп латинянский, — негромко, но властно произнес князь. — Время сказок прошло. «Недоразумение» гниет в албазинских рвах. Ваша армия, богдыхан, разбита вдребезги. Да, наш воевода Алексей Толбузин тяжело ранен в бою, но его пушки и мушкеты перемололи цвет ваших знамен. Мы здесь не для того, чтобы просить милости. Мы здесь, чтобы диктовать условия победителей. И если не договоримся… Мы еще не успели собрать все свои силы. Через месяц мы пойдем в Пекин. И кто нас остановит?

Лицо Канси дрогнуло, когда иезуит, запинаясь, перевел эту дерзость. Над рекой повисла мертвая тишина, прерываемая лишь шелестом волн.

Они бодались взглядами. Богдыхан привык, что взор при нем прячут все и каждый. Так что растерялся от дерзости. Уже было дело Канси собирался махнуть рукой стоящей неподалеку джонке, уплыть.

Но… русские могли бы исполнить свою угрозу. Армия маньчжуров столь уменьшилась, что это катастрофа. И даже если и получится просто замириться, то удержать Китай очень сложно и без участия русских. А с ними?

— Говори свои условия, князь, — процедил богдыхан.

Голицын достал из-за отворота кафтана свиток, развернул его и положил на низкий столик из красного дерева.

— Первое и главное. Амур — отныне и вовеки река русская. Вплоть до самого устья и выхода к Тихому океану. Никаких совместных владений.

Канси подался вперед, его пальцы впились в подлокотники трона:

— Это драконья артерия! Исконные земли маньчжуров!

— Были, — хладнокровно отрезал Голицын. — Теперь это южный рубеж Российской империи. Более того, граница пройдет не по воде. Сто верст суши южнее Амура переходят под скипетр русского царя. Это санитарная зона, гарантирующая покой наших крепостей.

Канси глубоко вдохнул, пытаясь усмирить гнев. Отдать реку — позор, но отдать земли южнее реки — это катастрофа для престижа Цин.

— Вы требуете пустую землю, — попытался сохранить лицо богдыхан. — Кто ее обрабатывать будет. Я заберу всех крестьян. И… я еще не согласился.

— О земле — мое следующее условие, — Голицын даже не моргнул. — Все крестьяне и землепашцы, проживающие на сто пятьдесят верст южнее Амура, получают неотъемлемое право свободного перехода на русскую территорию. Мы примем их.

— Вы хотите обескровить север! — не выдержал иезуит, но Канси жестом заставил его замолчать.

— Если твой латинянский пес еще раз залает, я уйду готовить поход, — сказал Василий Васильевич.

Но конечно же иезуит это не перевел.

— Четвертое, — продолжил Голицын, чеканя каждое слово. — Вы отведете свои войска. Но ваши крепости, выстроенные вдоль Амура, останутся целыми. Вы уйдете, не сжигая и не разрушая их. Ни одного сбитого бревна. Русские гарнизоны займут их. И пока мы будем обживать новые земли, казна Цин берет на себя обязательство ровно два года бесперебойно снабжать Албазин продовольствием и фуражом.

Иезуит-переводчик побледнел. Требовать от богдыхана кормить оккупационную армию было неслыханным унижением. Канси молчал так долго, что казалось, переговоры сейчас будут сорваны, а Голицына отправят в пыточные подвалы.

— Вы требуете невозможного, варвар, — тихо произнес богдыхан. — Мои генералы скорее перережут себе горло, чем станут возить рис в Албазин. Я могу собрать новую армию. Снять войска с юга…

— И потерять империю? — Голицын нанес удар в самую болевую точку. Он подался вперед, сменив тон на доверительный, почти бархатный. — Давайте будем честны, Ваше Величество. Я знаю, что ваша империя трещит по швам. Я знаю про бунты на юге. И я прекрасно осведомлен о том, что Галдан-Бошогту и его дикие джунгары уже точат сабли на западе, угрожая самому существованию династии Цин. Без нас вы погибнете. Вот и весь вопрос, великий сын неба.

Глаза Канси сузились. Угроза была реальной, и русский дипломат ударил в открытую рану. Джунгары пока и не нападали на Китай, что считали его сильным и понимали, что справиться с Восьмизнаменной армией цинцев не так и легко. А теперь?

— Если вы соберете новую армию против нас, джунгары сожгут Пекин, — спокойно констатировал Голицын. — Но я пришел не только забирать. Я пришел предложить сделку. И да… не вы дадите нам эти условия, так мы их выторгуем у ойратов… так же вы называете джунгаров. И тогда вспомнят эти земли нашествия Чингизидов, вздрогнет Китай.

Князь выдержал паузу, позволяя смыслу слов дойти до императора. Молчание затягивалось. И как бы не пыжился Канси, как бы он не сопротивлялся, не чувствовал унижение, но русский был прав. Не будет соглашения с русскими, то будет… а что будет — уже не важно. Ибо маньчжуров не станет. Совсем…

Голицын выждал время и продолжил:

— Мы требуем беспрепятственной торговли с Китаем. Но, чтобы успокоить ваших чиновников, мы согласны ограничить ее тремя специально обозначенными городами. В Пекине будет учреждена постоянная Русская духовная и дипломатическая миссия. Наше подворье. Это залог связи между нашими державами.

Голицын сделал последний, самый веский ход.

— Это не договор, это принуждение, — сказал богдыхан.

— Ты, сын неба, хочешь возобновить войну? Давай! Мне стоит больших сил сдерживать воинов. А еще и многие данники маньчжуров приходят к нам и просятся под руку, вооруженные приходят. Но я понимаю, что тебе нужно сохранить лицо. И я дам тебе такую возможность.