В ответ на мои извинения мне лишь рассеянно угукнули. Дамы, объединив свою принадлежность к слабому полу с совершенно железной, мужской хваткой в вопросах вкуса, с головой ушли в жаркий спор.

Уходя, я слышал, как моя Анюта с блеском в глазах доказывала бывшей королеве, что классическая живопись — это, конечно, прекрасно, но Россия живет на стыке двух великих цивилизаций. А потому фундаментом нашего нового художественного стиля должны стать и восточные мотивы. В частности, она настаивала, что в залах будущей Академии просто обязаны быть широко представлены роскошные персидские ковры с их сложнейшими растительными орнаментами.

Звучало это на редкость убедительно, но мне было уже совершенно не до высокого искусства.

Как только тяжелая дубовая дверь трапезной за мной закрылась, отрезав теплый свет свечей и звон посуды, я шагнул в полумрак прохладного коридора. Лицо стоявшего там Игната казалось высеченным из серого камня.

— Что произошло? — отчеканил я, мгновенно сбрасывая маску радушного хозяина и становясь предельно серьезным.

— У Бориса Шереметева не вышло сходу деблокировать Очаков. Османы помяли, — глухо, рублеными фразами доложил Игнат. — Сейчас Борис Петрович с тяжелыми арьергардными боями откатывается к Перекопу.

Я подобрался, словно хищник за секунду до прыжка. Мышцы спины рефлекторно напряглись.

— Это по нашим каналам? Или государь уже знает?

— Наши разведчики опередили, — мрачно качнул головой Игнат. — Шереметев не желает пока слать в столицу реляции о конфузии. Хочет сперва зацепиться за Перекоп, окопаться, отбить преследование турок, и только потом, немного сгладив углы, докладывать царю.

Я привалился плечом к стене и на несколько мгновений «завис», лихорадочно прокручивая в голове варианты. Перед самым началом этого Южного похода у меня был долгий, тяжелый разговор с Шереметевым. Да и старик Ромодановский засыпал меня письмами, настойчиво требуя прибыть к нему для разработки осенней кампании против шведов.

Но тогда я принял стратегическое решение остаться на месте. Логика казалась железобетонной: я искренне полагал, что и без моего личного присутствия на передовой сделал уже достаточно, чтобы русские победы гремели на всю Европу, а горечь былых поражений была забыта. В войне со шведами многое решиться только зимой.

На юге… Ну там есть сильно укрепленный Перекоп. Настолько крепкий, что вряд ли где еще в мире есть такие укрепления с таким большим числом эшелонированной артиллерии. Большое османское войско нужно постепенно перемалывать. Уже потому, что оно большое. Но то, что Очаков, скорее всего, придется сдать…

И все равно я еще думал, что принесу Империи куда больше пользы здесь, в тылу. Буду как хорошо отлаженный механизм готовить все новые и новые отряды, отправлять на фронт нескончаемые эшелоны выученных подкреплений, снабжать армию новейшими винтовками, лить пушки и наращивать производство боеприпасов. В первую очередь — моей убийственной, выкашивающей ряды противника шрапнели. Оказалось — мало дать в руки генералам чудо-оружие.

Я резко выпрямился.

— Слушай мой приказ. Немедленно передай Глебу и Касему: мы идем на юг. Пусть поднимают по тревоге всех наших бойцов, оставшихся здесь, на базах. Отзывай людей с полигонов, прерывай все тренировочные походы. Выдвигаемся в жестком темпе: берем только предельно облегченный обоз, наши новые многоствольные картечницы и полевые кухни. Скорость сейчас важнее припасов. Сроку на все сборы — двое суток. Время пошло.

Игнат коротко кивнул, развернулся и бесшумной тенью растворился в глубине дома.

А я остался стоять, вглядываясь в темное окно. В висках стучала одна назойливая, злая мысль: почему? Почему у Шереметева не получилось дать отпор туркам? Ведь у него под началом было больше двух с половиной тысяч моих стрелков! Это же страшная сила. Да, понятно, что османы выкатили в степь просто грандиозную, неисчислимую армию. И да, по донесениям разведки, эта армия была отлично снабжена современным европейским оружием. Постарались наши двуличные «союзнички» австрийцы, да и французы щедро отсыпали султану мушкетов и пороха.

И всё же… При правильном расположении, плотный огонь моих стрелков должен был остановить янычар еще на подходе.

Ответ напрашивался сам собой. Косность мышления. Старые полководцы пытаются воевать новым оружием по древним учебникам. Остро встал вопрос грамотного тактического применения этих винтовок и шрапнели на поле боя.

Что ж. Значит, я лично отправляюсь на юг. Буду стоять за их спинами, буду выкручивать руки генералам, но заставлю применять это оружие так, чтобы мы не проиграли эту войну. Возможно, одну из двух самых важнейших войн во всей тысячелетней истории России.

Тогда нечего было откладывать встречу с очень неприятным мне человеком…

Нарва.

14 августа 1685 года.

— Ба-бах! Ба-бах!

Слитный, сотрясающий иссушенную августовским зноем землю рык тяжелых осадных батарей разорвал дрожащее марево. Дюжина русских пушек, изрыгнув клубы сизого дыма, моментально смешавшегося с густой пылью, отправила в полет очередную партию смертоносных гостинцев — тяжелые чугунные ядра с воем ушли к шведским позициям.

— Ба-бах! — следом рявкнули гаубицы.

На высоте пятидесяти метров над полем боя три особых, экспериментальных разрывных снаряда полыхнули адским огнем на фоне выцветшего от солнца неба. Железная скорлупа лопнула, и из ее недр во все стороны брызнул безжалостный свинцово-стальной дождь. Десятки тяжелых картечин с визгом обрушились вниз, прошивая насквозь бревенчатые брустверы, вгрызаясь в твердую, как камень, пересохшую глину траншей и человеческую плоть.

Шведские солдаты, изнывающие от жары в передовых брусверах, даже не успели понять, откуда пришла смерть. Стоны раненых и крики умирающих эхом прокатились над выжженным полем под Нарвой.

Князь Григорий Григорьевич Ромодановский, наблюдавший за артиллерийским ударом в подзорную трубу с безопасного холма, удовлетворенно хмыкнул, опустил оптику и смахнул тяжелую каплю пота с нахмуренного лба. Старый вояка никуда не спешил. По своей природе он был полководцем аккуратным, расчетливым, предпочитающим сохранить солдатские жизни, нежели бросать их на штыки ради красивой реляции.

К тому же, стратегическая ситуация позволяла ему эту неспешность. В штабе уже был до мелочей проработан и утвержден исключительно дерзкий план грядущей зимней кампании. Сейчас же, на исходе душного лета, от Ромодановского требовалось лишь одно: держать шведов за горло железной хваткой, сковывать их войска на рубежах и обеспечивать глухую осаду Нарвы.

Настроение у главнокомандующего было столь благостным, что он даже подумывал: а не съездить ли на пару недель в Москву на побывку? Самолично предстать пред государем, доложить о принятых мерах и насладиться спасительной прохладой каменных палат вместо удушливой пыли походного шатра.

А вот по ту сторону фронта настроения царили совершенно иные.

Прибывший на театр военных действий шведский король Карл XI поначалу рвался в бой. Монарх, воспитанный на агрессивных традициях шведской военной машины, вознамерился с ходу дать русским генеральное полевое сражение, раздавить их фалангами своей хваленой, хоть и задыхающейся в тяжелых суконных мундирах пехоты.

И какие-то шансы на успех у «свеев» могли бы появиться — Ромодановский, сторонник правильной, неторопливой осады, к резким кавалерийским наскокам в чистом поле был не вполне готов. Откровенно он даже проспал построения и шведы выходили на русские порядки неожиданно.

Но планы Карла XI разбились о новую русскую реальность.

Как только шведские полки стали выходить из укреплений, по ним ударили новые соединения. В бой вступили рассыпные цепи штуцерных стрелков. Им не нужно было строиться, да и офицеры таких полков воспитаны уже иначе, они-то не проспали атаку врага.

Укрываясь в высокой выжженной траве и за складками рельефа, они били на выбор, с чудовищных дистанций, хладнокровно расстреливая шведские колонны еще до того, как те успевали развернуться в боевые линии под бой барабанов. Невидимая смерть выкашивала офицеров, унтеров и знаменосцев.