На земле быстро начертили круг, «пирог». Девчонки взялись судить. Это честно: их не перекричишь, если разом визжать начнут!

Анна-Мария быстро и чётко проговорила считалочку. Дело важное. Она даже покраснела до самых корней рыжих кудряшек, так что и веснушек почти не стало видно.

Разбивать выпало Питу-Головешке. Его старый сточенный ножик вошёл почти точно в центр круга.

Дальше все пошли «делить пирог». Девчонки судили честно, но иногда между собой спорили, чтобы честнее было. А если из нас кто пытался вставить веское мужское слово, встречали единым фронтом «не лезь!», так что любая терция обзавидуется.

Толстому Йону везло. Да и с таким-то ножом! Но он и играл хорошо, что есть, то есть.

А я со своим обломком быстро вышел из игры и теперь только следил, переживал за других.

Пыхтел Тимпи, обезьянья башка, Пит-Головешка был сосредоточен и молчалив, лыбился Толстый Йон, раскрасневшаяся Анна-Мария сердито сдувала лезущие в глаза волосы и становилась ещё красивее…

А я вдруг подумал, что завтра уже уйду в город и вернусь… да Бог его знает, когда вернусь. Ученик – собственность мастера, он и работает, и живёт при мастере, под маманину юбку уже не спрячешься, не сбежишь. Это что же получается, я сегодня, может быть, последний раз вот так? С ребятами, с нашей заводью, с камышами этими, с Анной-Марией? И больше этого никогда не будет?

Шапка, отцова шапка словно легла мне на голову тяжёлым грузом. Это и есть взрослость, что ли?

Но тут раздался разочарованный вопль Толстого Йона и одновременно восторженный визг девчонок из Большого дома, да и всех остальных тоже. Пит-Головешка выиграл!

Все глупые мысли разом выскочили у меня из головы. Ура! Пит получит знаменитый Йонов нож! Так Толстому и надо, нечего выхваляться!

Но тут случилось нечто, что заставило всех нас, даже танцующих от радости девчонок, замереть на месте. Толстый Йон схватил свой – да нет, уже Питов! – нож, засунул в ножны под рубахой и отпрыгнул в сторону.

– Горчицу вам в штаны, а не мой нож! – выкрикнул он.

– Отдай! – сжав кулачки, крикнула Анна-Мария. – Это нечестно!

– Ха, нечестно! – рассмеялся Толстый Йон. – А благодетелей обманывать честно? Бродяги, нищеброды! Отцу расскажу, будет вам от господ ван дер Вильдов порка! Играть-то вам, сиротам убогим, запрещено!

– Отдай выигрыш! – вскинулся я.

Рядом тут же встали Тимпи, ещё ребята. Никто Толстого Йона не поддержал.

Но тому, кажется, было всё равно. Он презрительно хмыкнул и добавил:

– Попробуете мне что сделать – всё через отца хозяевам Большого дома донесу. И про игру, и про то, как девчонки без рубах купались, про всё!

Я аж покраснел от злости. Про девчонок же это я рассказал. Чисто между нами, мужчинами. Только Толстый Йон не мужчиной оказался, а… трактирщиком.

– Так что, – Йон опять издевательски хмыкнул, – прощайте, нищеброды. Отец мне уже давно говорил, чтоб я с вами не водился. У господина судьи сын подрастает, у господина нотариуса две дочери. Вот приличная для меня компания, а вы… – и он сплюнул в заводь.

Повернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился и добавил:

– А знаешь, Пит… Ты приходи за выигрышем-то. Я тебе честно отдам, да ещё и трактир наш добавлю… Да что трактир, сам к тебе в услужение пойду!

Все замерли, не понимая. С чего этот жадина такие обещания даёт? Но следующие слова Толстого Йона всё расставили по местам.

– Вот как ты по дну нашего Схермер-озера, – сказал он, – как по дну нашего озера пешком пройдёшь, так всё и получишь!

И, заржав во всю свою лошадиную глотку, свалил.

Глава третья. Большой город и неожиданная родня

пал я в эту ночь плохо, в голову лезли какие-то странные, непривычные мне мысли. Видать, и впрямь отцова шапка действует. Так что встал, как всегда, рано, но слегка снулый, невыспавшийся. И, как всегда, позже мамани.

Её я нашёл опять же как всегда, на заднем дворе. Бросив в корыто первую партию белья, маманя стояла прямая, со скрещёнными на груди руками, и смотрела на краешек появившегося над озером солнца.

Я вышел к ней, а потом, сам не знаю почему, подбежал, уткнулся носом в спину, обхватил за живот руками. Маманя накрыла мои руки своими, и так, молча, мы простояли, пока солнце наполовину из озера не поднялось.

А потом я получил новые толстые красно-рыжие вязаные носки и настоящие городские деревянные башмаки. Кломпы, они же холблоки. Новые, жёлтые, пахнущие липовым деревом. В городе даже летом без обуви только босяки ходят, негоже ученику канатной мастерской милостивого господина Свинкеля на босяка походить.

Башмаки были не чета моим старым, в которых я ходил по деревне осенью и зимой, по непогоде. Одно удовольствие в таких-то пройтись!

Но вот от передней калитки уже послышались голоса первых служанок, привычно лениво и по-дружески перебранивающихся за место в очереди. А одна, служанка той самой госпожи Берксма, для которой снимали вчера простыни, прошла прямо на задний двор. Это с ней я должен был ехать.

Остальные служанки, что стояли со своими корзинами у дверей, начали возмущаться было такой наглостью, но узнав, что маманя отдаёт меня в город, тут же растаяли и стали наперебой учить городской жизни.

Учение сводилось к двум правилам: кланяйся побольше, спина не переломится, да держи глаза и уши широко раскрытыми. Город – это не деревня, где все всех и всё знают и ничего не происходит. Город – это о-го-го! В городе возможностей море!

Вон Пит с Длинной улицы босяк босяком был, а как-то раз ухитрился трёхлетнюю дочурку господина ван дер Вита, торговца солью, из-под самых копыт коня вытащить да собой прикрыть, так гляди-ка, сразу место получил в доме и нашил на куртку господский герб!

А с другой стороны, вот шёл Клаус-сапожник, орехи кушал да скорлупою не глядя плевал, ну и попал на лысину господину дер Кранцу, городскому судье. Вмиг скрутили дурака да все зубы и выбили. Нечего орехи щёлкать, коли плевать не умеешь!

Девицы охали, ахали, щебетали кто во что горазд и долго не отпускали бы меня, только маманя вмешалась. Она мигом осадила особенно говорливых, охолонула самых нервных. И вот я уже сидел на повозке Анны-Йоханны, служанки госпожи Берксма, на голове моей была отцова шапка, в руках – два узелка: со сменой одежды да с фасолевым пирогом, что я должен был вручить милостивому господину Свинкелю, а в душе – непонятное, глупое какое-то чувство. Я весь рвался в Алкмар, к новой жизни, но при этом меня ужас как тянуло ещё раз пройтись по нашей деревенской улице, переброситься парой слов с друзьями, дать по обезьяньей башке Тимпи… Да что там, сейчас я отчего-то даже по тяжёлым корытам маманиным скучал!

Катье-младшая, улыбаясь, обняла меня на прощанье и слюняво поцеловала в щёку, а потом вдруг разревелась. Пришлось ей пообещать, что обязательно пришлю с первой же оказией городских лакомств. Она сразу же реветь перестала и даже подтолкнула меня к повозке.

Анна-Йоханна и сама залезла на возок, причмокнула, и смирная лошадка, до того лениво щипавшая травинки у забора, мотнула головой и повезла нас в город. В новую мою жизнь.

В дороге молчать Анна-Йоханна не могла, это, видать, всех служанок примета – рот у них не закрывается, работает так, что удивительно, что они что другое ещё делать успевают.

Сначала она всё выспрашивала меня про мою жизнь, про маманю, про папаню да что я делать собираюсь. Но тут же, не слушая, перебивала меня всякими замечаниями, рассказывала о хозяйке, старой госпоже Берксма, и всём таком. Так я узнал, что простыни везём мы не самой госпоже, а её старшей дочери, что давно живёт уже своим домом, но «дети всегда дети, ты же знаешь!». Ничего такого я не знал, я сам уже взрослый! Но, конечно, промолчал, только уверенно кивнул. Анна-Йоханна посмотрела на меня, потом вздохнула и дала мне кусок чёрствого хлеба с маленькой луковичкой, и я с благодарностью принялся жевать. Дома, конечно, уже завтракал, но когда это было, так что отказываться – ищите дураков!