А проповедник, видя такую поддержку, совсем раздухарился и, размахивая руками, вещал:

– Другим же, недостойным, ад положен от рождения! И псы адовы в мантиях епископских рвать их плоть и тянуть жилы будут!..

Тут, правда, толпа слегка посмурнела: епископы – они же и светские владыки, как-то негоже, чтобы в их мантиях всякие собаки разгуливали. Опять же, если епископа-владыку раздеть можно, то и графа какого, небось, тоже? А то и короля? Нет ли тут умаления власти?

Но проповедник ничего не замечал и не унимался:

– А земля в аду вымощена черепами некрещёных младенцев!

Толпа затихла. Даже мы, ребятня, сидевшие поодаль на заборах, притаились. Без крещения, конечно, в рай не попасть… Да только у любого тут, кого ни ткни, то сын, то дочь, то брат или сестра во младенчестве умерли. Воля Божия, конечно, но такого стерпеть народ не мог.

Откуда ни возьмись на бочке очутились двое: Тим-плотник да Ян, мой папаня. Тим ухватил проповедника за ноги, папаня – за голову, и, чтобы далеко не ходить, зашвырнули они знатока Библии аккурат в сточную канаву, что трактир огибала. Утонуть там даже с перепою не утонешь, а вот охладиться да «ощутить всю мерзость бытия», как наш пастор выражается, – самое оно.

Тем проповедь и закончилась. Правда, пастор потом в воскресенье в церкви пожурил папаню и Тима-плотника за своевольное обращение с духовным лицом и неправильные трактовки религиозных дебатов, но тут же признал, что поскольку молния их на месте не испепелила, то и у него претензий нет.

Пока я тут всё это вспоминал, то без дела не стоял, конечно. Меня ж маманя не за тем звала.

Вдвоём мы вытащили из сарая широкую и высокую корзину, точнее даже плетёный ларь. Он был прямоугольный, размером как раз с простыню, сложенную вдвое. В этом ларе нам госпожа Берксма стирку и отдала. Не сама, конечно, через служанку. И в этот-то ларь мы бодро, в четыре руки, начали складывать высохшее бельё, тщательно следя, чтобы не запачкать, не испортить работу.

Вот почему я мыл руки, прежде чем войти на задний двор. А если извалялся где или подрался с кем, так и голову, и шею, и даже живот со спиной и ногами мыть приходится. Как принцесса какая-нибудь. А дерусь я часто. Тоже из-за этого.

Вот как сейчас, верно, буду. Потому что над забором возникла голова Тимпи, сына Тима-плотника, и засвистела:

– Эй, куда спрятался? Кто говорил, что в ножички отыграется?! Струсил, Янтье-Белоручка?!

Глава вторая. Отцова шапка

разу нам смахнуться, конечно, не дали. Маманя рявкнула на дурака Тимпи, и тот исчез за забором. В самом деле дурак: кто же при родителях вызывает? Только тот, кто не на честный бой рвётся, а ремнём или мокрой простынёй получить хочет. По спине и ниже. Дурак, в общем, обезьянья башка. И за «белоручку» ответит!

Я же сделал вид, что мне вызовы всяких дураков ничуть не интересны, и стоял почти спокойно, помогая мамане.

– Чего ты ногами елозишь, всё равно не пущу, – пробурчала та, аккуратно закрывая ларь.

Я только вздохнул. Не ответить на вызов – это же на всю деревню позор! Да мне даже девчонки вслед плеваться станут, даже Анна-Мария из Большого дома!

Но маманя меня ухватила за руку и потащила за собой в дом. Чудно! В доме-то мы сейчас, по майской погоде, только спим. Потому что «нечего грязь тащить», как всегда говорит маманя. Но сейчас она завела меня в дом, прямо на скоблёный, чистый-чистый пол, застеленный цветными половичками, и поставила перед собой.

А сама села на лавку-сундук, положив руки на колени. Смотрит на меня и молчит.

Я даже испугаться успел. Сразу начал вспоминать, чего такое маманя про меня узнать могла, о чём я ей не говорил.

Обезьянья башка Тимпи проболтался, что мы у его отца, Тима-плотника, стружку стащили да спалили в старой жестяной трубе, когда хотели сделать настоящую пушку? Да вряд ли, а от меня и дымом не пахнет совсем – не зря мылся!

Бабка Йоханна пожаловалась, что мы через лаз в её заборе короткой дорогой на мостки ходим? Тоже вряд ли, мы уже неделю там не лазали, чего бы ей вдруг это вспоминать!

Может быть, кто-то засёк меня, когда я подсматривал, как девчонки из Большого дома купались? Но кто?! И как, я же один был…

И тут я увидел, что маманя плачет. Сидит с прямой спиной, смотрит на меня, а по щекам слёзы текут.

– Ма? – тихо спросил я. Все мысли о грехах сразу из головы вымело. – Ма, ну ты это… Ты чего, а?

Она странно как-то вздохнула, а потом вдруг схватила меня и обцеловала всего. Я не сопротивлялся, хотя большой уже и всех этих нежностей терпеть не могу. У неё вон Катье-младшая для поцелуйчиков есть! Той только дай повод пообниматься, прилипнет, как тина в заводи.

Маманя наконец перестала меня тискать, отстранила от себя и вытерла глаза рукой. Потом, также ни слова не говоря, поднялась и откинула крышку лавки-сундука, на которой сидела. Порылась там немного – много-то и не вышло бы, не накопили мы богатств, – достала свёрток из грубой парусины, закрыла сундук и бережно положила находку на стол.

– Ян, сыночек, – как-то очень серьёзно начала она. – Ты уже взрослый совсем. Ловкий да сильный. Папка наш тобой бы гордился. Ты настоящий Ян Янсзон ван Тау.

От таких слов мне стало тепло и слегка тревожно. Внутри было щекотно, словно что-то просилось наружу, но я понятия не имел что.

Маманя опять вздохнула и продолжила:

– Помнишь, я в город ездила в конце зимы ещё?

Я кивнул: помню, конечно.

На Масленичной неделе маманя как-то целый день вместо стирки сидела у печи и мазала красные, распухшие руки какой-то вонючей мазью, что притащила Катье-младшая от бабки Йоханны, нашей местной ведьмы. Её все ведьмой зовут. Боятся, значит, но ходят. Её снадобья помогают от ломоты, грыжи да простуды.

А на следующее утро маманя собралась, надела своё лучшее платье в красную и чёрную полоску и самый новый, самый белый передник, подкрасила сажей ресницы и брови, мазнула красной глиной по губам и поехала в город.

Вернулась только к вечеру. От неё сильно пахло яне́йвером, можжевеловой водкой, а сама маманя улыбалась и при этом утирала слёзы.

Тогда она ничего не сказала, а сейчас вот вспомнила.

– Я ездила к милостивому господину Свинкелю, – продолжила маманя.

Ага, понял я, к тому самому милостивому господину Свинкелю, владельцу канатной мастерской, где работал мой отец, Ян ван Тау, пока не утоп. И которому мы всем обязаны, как не устаёт напоминать маманя. Но при чём тут я? И зачем плакать?

– Мы договорились, что ты, Янтье, Ян Янсзон ван Тау, поступишь к нему в ученики, как только войдёшь в возраст.

Ого, вот это новости! Я – и в ученики! В город! К самому́ милостивому господину Свинкелю! Да наши деревенские с ума сойдут, когда я им это расскажу! Даже Тимпи, обезьянья башка, всего лишь у своего отца, Тима-плотника, учеником прозябает. А я в настоящий город, в настоящую канатную мастерскую иду! Да там, небось, народу больше, чем на рыбачьей лодке работает! Дюжина, небось, а то и целых две! Это тебе не стружку мести!

А маманя продолжила:

– На той неделе тебе исполнилось одиннадцать, сыночек! Ты стал совсем взрослым…

Я солидно кивнул. Есть такое дело, чего скрывать!

И тут маманя взяла и размотала свёрток, что достала из лавки-сундука. Я про него и думать забыл, а он самым важным оказался! Потому что маманя аккуратно смахнула с войлока невидимые пылинки, достала оттуда и водрузила мне на голову настоящую, родную отцову шапку.

Шапка коренная, рыбацкая – круглая, из чёрного плотного козьего войлока с кожаными вставками, с широкими обвислыми полями. Спереди поля круто загибаются, прижимаясь ко лбу, открывают обзор и придают тебе сразу лихой рыбацкий вид.

Но самое главное – это настоящая шапка. Отцова шапка.

Всё остальное мигом вылетело у меня из головы. Шапка! Отцова! И я могу теперь её надеть!

Мы, мелкота, мальчишки и девчонки, головных уборов не носим. Не заслужили ещё. Пустые головы. Шапки, шляпы, чепцы и прочее – убор взрослых. Это взрослому с непокрытой головой на улицу выйти позор, лучше уж без штанов, право слово.