Николай Назаркин

Братство Рыбьего Хвоста

Иллюстратор Екатерина Ильюшенко

© Назаркин Н.Н., текст, 2026

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2026

Несколько слов в начале

Начало XVII века. 1620-е годы. Небольшой уголок северо-западной Европы, страна, что мы знаем сейчас как Нидерланды. А тогда именовалась она Республикой Семи Соединённых провинций, Семи Соединённых Нидерландов.

Семнадцатый век, Золотой век. Ещё бушует на юге и востоке страны долгая Восьмидесятилетняя война с Испанией, уже раздувает ветер паруса «зеркальных кораблей» великой Ост-Индской компании. Крутятся по всей стране десятки тысяч ветряных мельниц, товары из тысяч мастерских делают Республику главной торговой гаванью мира.

Паруса и тюльпаны, пряности и порох. Богачи платят два веса золотом за чашку шоколада, бедняки размачивают в воде хлеб.

А на севере провинции Голландия, в сорока милях от Амстердама, недалеко от древнего и богатого города Алкмара, в маленькой деревушке на берегу грозного Схермер-озера (вы не найдёте его на картах, и это не просто так!) начинается одна история…

Часть первая

Глава первая. Янтье-белоручка

сем на свете мы обязаны милостивому господину Свинкелю.

Так говорит маманя, а с маманей лучше не спорить: вмиг протянет тебя по хребтине скрученной в жгут тяжёлой мокрой простынёй! Ой-ой, сразу все возражения забудешь.

А мокрые простыни у неё целый день в руках: маманя – лучшая прачка славного города Алкмара и окрестностей…

– Ян! Я́нтье!.. Куда ты опять провалился, наказание моё!.. Янтье!

Эх, это меня. Если маманя сама найдёт, то только хуже будет. Я с тоской посмотрел на обломок лезвия рыбацкого ножа, который как раз оттирал от ржавчины, засунул его в самодельные, но крепкие ножны из куска свиной шкуры, спрятал под рубахой и вылез из кустов сирени.

И припустил к дому.

– Янтье вейнуйся! – обрадовалась моему появлению сестра, Ка́тье-младшая, что сидела на маленькой лавочке у калитки и перебирала стручки фасоли. – А тебя маманя жовёт!

Сразу три зуба у неё выпали как раз днями, отчего она отчаянно шепелявила, и получалось смешно.

– Знаю, – веско обронил я и прошёл в калитку.

Перед тем как идти дальше, на задний двор, откуда слышался уже голос матери, остановился и хорошенько ополоснул руки из висящего на цепи деревянного ведёрка. Мельком отметил, что воды уже мало и надо бы долить. Так что вошёл к мамане я солидно, мол, вовсе не забыл про всё на свете, а иду с ведром по делу.

– Вот ты где, горе моё! – на маманю эта солидность никакого впечатления не произвела и не обманула. – Ты где шатаешься, когда пора простыни госпожи Берксма снимать?!

Ох, точно! Ой, голова моя пустая, ведь что стоило сначала-то мамане помочь, зато потом весь день – мой?! А теперь маманя уже не отпустит, рассердилась, сразу видно.

Она руки в боки, на фоне развешанных всюду отбеленных простыней, белоснежных рубах и другого разного белого-белого. Лёгкий ветерок шевелил всё это белое царство, оно волновалось, словно молочное озеро или даже море, похожее на паруса. Не те, обычные, серые да залатанные паруса рыбачьих лодок, что выходят каждое утро на лов, а паруса волшебных кораблей, о которых рассказывала маманя, когда я был маленьким, и на которых плавали всё сплошь короли да феи.

Но теперь сказок не предвиделось. Маманя жутко сердилась – посреди ослепительно белого двора, пахнущего мокрой травой, свежей водой и нежным запахом секретного мыла, из-за которого она и славилась первой прачкой города Алкмара и его окрестностей.

Это все признают, недаром же каждое утро, ещё до рассвета, тянутся к нашему дому служанки богатых алкмарских господ с корзинами белья. Все такие городские, важные – ни одной босой нет, все в деревянных башмачках-кломпах, а иные ещё и в лакированных, раскрашенных. В таких, небось, и по райским облачкам прогуляться не стыдно.

На наших, деревенских, и глядят-то искоса, только между собой шу-шу-шу да хи-хи-хи. Бывает, и на лодках, а то и на возках подкатывают, во дают! Это ж по деньгам чуть не стойвер выходит, на такие шиши можно ножик купить у старьёвщика дяди Вима! Да хороший ножик, почти не пользованный, не сточенный.

А всё одно мамане кланяются, городские-то, просят быстрее именно их корзину в работу взять. Знаем мы их, небось, бельё-то ещё прошлым днём надо было нести, а эти вертихвостки вместо работы орехи грызли да сплетничали. А теперь вот «окажите милость побыстрее, уважаемая Катье!».

Маманю тоже Катье зовут, как и сестрёнку. Ну то есть наоборот, конечно: сестру в честь мамани назвали. Это всегда так. Первую дочь обязательно в честь маманиной мамани называют. Как нашу Лидье, старшую сестру. Она уже взрослая, ещё зимой замуж в деревню Оутерлейк вышла, что аж на другом конце нашего огромного Схермер-озера.

Вторую же положено в честь папаниной мамани, как нашу Минтье. Только не повезло Минтье, умерла она давно, когда я сам ещё маленьким был. Кашляла да и умерла.

А вот первого сына назовут, конечно, в честь папаниного папани, дедуни, значит. У нас в семье это легко – уже лет сто одни Яны рождались. И папаня мой Ян был, и дедуня Ян, и его отец – тоже Ян! Удобно.

Так что зовут меня «Маленький Ян» – Янтье. Ян, сын Яна Канатчика, Яна ван Тау, – звучит! Я – Ян Янсзон (что и значит «сын Яна») ван Тау! Во как!

Правда, никто меня Яном Янсзоном ван Тау не назовёт – полное имя богатым да знатным господам полагается. А мы не знатны и совсем не богаты: весь доход только от маманиной стирки. Папаня-то у меня умер: вышел прошлой осенью на лодке да и сгинул. Хоть и не такое глубокое, как море, а осенними штормами страшно наше Схермер-озеро.

Искали неделю: рыбаки своих не бросают, а мы хоть и не рыбным делом занимаемся, а всё ж свои, деревенские. Да и папаню моего знали все тут: небось не в каждой деревне свой канатный мастер есть.

А нас в семье тогда трое голодных ртов было: я, Лидье, моя старшая сестра, и Катье-младшая, меньшая сестрёнка. На Рождество, правда, Лидье вышла замуж, да получилось как бы не хуже: помогать мамане стирать остался я один. Катье-младшая ещё маленькая совсем, пять лет всего.

Были у меня, конечно, ещё братья и сёстры, только они быстро померли, младенчиками. Сейчас, верно, они в раю, играют да кушают спелые яблоки. В раю-то, небось, и игрушки все новые, не замусоленные, как Анни, кукла нашей Катье-младшей. Ещё бы, с Анни и Лидье играла, и маманя наша, когда сама девчонкой была, и даже маманина маманя, что умерла задолго до моего рождения.

В раю-то, небось, куклы все новые!

Правда, год назад, когда и папаня жив был ещё, объявился у нас в деревне новый проповедник. Дело обычное – как полвека назад, как раз после Наводнения всех святых, католиков-то прогнали, так стало таких проповедников не счесть. И все вроде про одно толкуют, а по-разному.

Этот же прошёлся по деревне, залез на бочку на углу трактира да давай своё учение проповедовать. Народ, конечно, подошёл, послушать-то. Всё какое представление.

Поначалу тот проповедник людям понравился. Потому что слова говорил всё больше строгие, порядки предлагал суровые, для рыбаков-то самое оно. Особенно про то, что в Библии, мол, рыбаков особо выделяли и им уж точно первое место в раю давали. Это, по мнению собравшихся, было верно и правильно. Не моряков же, в самом деле, первыми в рай пускать! Рыбак – он цельный день занят, а моряк что? Сел себе на корабль да плыви-отдыхай! Бездельники они – таково про моряков твёрдое рыбацкое мнение!