Ехали берегом Схермер-озера, мимо ферм, изредка обгоняя топающих по дороге людей. Те шли то налегке, с одной корзиной или с мешком за плечами, а то гнали перед собой кто корову, кто пару-тройку свиней, а кто и целое гусиное стадо. И чем ближе были мы к городу, тем больше таких было.

Ехали мы, к слову, уже долго. По всем моим ожиданиям, уже должен был быть я в самом Алкмаре, между тем не было видно даже его стен.

Но вот, повернув в очередной раз, наш возок влился в совсем уже полноводный ручей других телег, возков, не говоря уже о пешеходах. Теперь для проезда оставалась только половина дороги – по другой половине двигался не менее плотный поток повозок из города. Отличались наши возки незаметно, зато сильное отличие было на обочинах, среди пешего народа. Скотину мало кто гнал. Зато каждый второй тащил на плечах здоровенную корзину или плетёный ларь, а то чего побольше: штуку ткани, парусиновый свёрток с чем-то тяжёлым и длинным, доску, железную или жестяную трубу, ещё что.

Видно было, что крестьяне-буры[1] распродали в Алкмаре свой деревенский товар и закупились городским.

Тут-то на горизонте показались наконец и стены! Стены были белёные, невысокие, но я обрадовался им, как родным. Ехать под болтовню Анны-Йоханны мне уже изрядно надоело.

– Алкмар! – показал я на стены рукой.

А Анна-Йоханна залилась вдруг обидным смехом.

– То бывший монастырь в Оудорпе, – пояснила она. – До Алкмара ещё почти четыре версты!

Ну и ладно, четыре версты. Я во все глаза рассматривал Оудорп, через который мы как раз уже проезжали.

Мне про него рассказывал дедуня Ян, папаня моего папани. Дедуня Ян был боевой и участвовал в знаменитой Алкмарской виктории. Испанцы тогда осадили восставший город, а наши им крепко дали по зубам, и они бежали, говорил дедуня, в одних мокрых подштанниках.

Так вот главная квартира испанцев была как раз в Оудорпе! В этом самом монастыре и деревне рядом с ним. Как тогда, верно, нарядно выглядела деревня! Везде флаги, пушки, офицеры в блестящих кирасах и с яркими шарфами… Они, конечно, враги, но красиво же!

Дедуня Ян рассказывал, что один паренёк из их отряда смог захватить в плен какого-то важного испанца, что и по-человечески, по-голландски, разговаривать не умел. А только по-немецки да по-латыни.

Зато у пленника был медный посеребрённый шлем с огромным плюмажем из павлиньих перьев, кираса тоже вся с серебрением и изображением святых и пояс из серебряных и золотых колец! И это не говоря об оружии! Правда, вот шпагу офицер сломал – в этом месте дедуня Ян всегда хихикал и добавлял: «Об голову нашего везунчика». Пленный, по словам дедуни, тянул на хороший выкуп и принёс своему пленителю счастье – тот, не будь дураком, сразу купил большую ферму неподалёку да женился на девице, которую давно себе присмотрел, и взял за ней хорошее приданое. В военное время свободные и с достатком женихи были на вес золота.

Эх, жаль, что война нынче далеко! Вот бы и мне такого офицера взять в плен или хотя бы убить!.. Но куда там, нынче испанцев бьют на юге и востоке нашей великой Республики Семи Соединённых Нидерландов, отсюда и не видать.

Эх, ну почему все войны в округе кончились и на мою долю ничего не досталось?!

Пока я о собственном пленнике мечтал, показались стены самого Алкмара. Да уж, были они куда выше да толще монастырских в Оудорпе! Теперь я сам не понимал, как мог перепутать.

Стены изрядно поросли травой и даже молодыми кустиками да деревцами, но всё равно внушали уважение своими серыми да коричневыми боками, особенно воротные башни.

Именно тут выдержали алкмарцы, и мой дедуня Ян среди них, все три жестоких штурма, но не пропустили врага в город. А потом, как пришла осень, взорвали дамбы на окрестных реках да озёрах, пустили воду. Воевать испанцам по пояс в воде, с подмоченным порохом и утопшими пушками стало совсем невозможно. Да что пушки – в мокрых штанах не повоюешь!

Вот они и отступили, в первый раз за всю долгую войну проиграв восставшим. Эту победу назвали Алкмарской викторией.

«Победа начинается в Алкмаре» – так теперь даже на городском гербе написано!

Но тут же от мыслей о прошлом меня отвлекло интересное зрелище. Виселицы! Прямо у ворот, или, скорее, у стены между воротами и башней, что сторожила подходы по воде, со стороны Алкмарского озера, стояли три высокие – выше деревьев! – крепкие виселицы.

К моему великому сожалению, они сейчас были пустые, ни в одной из множества – я насчитал не меньше десятка! – петель не болтался какой-нибудь вор, пират или разбойник. Ну ничего, я в Алкмар надолго. Наверняка ещё увижу, как кого-нибудь повесят!

– Ну вот, приехали! – Анна-Йоханна остановила возок и дала мне спрыгнуть наземь. – Куда идти-то, знаешь?

Я уверенно кивнул в ответ. Чтобы я чего-то да не нашёл!

– Ну что ж, удачи тебе, Янтье! – улыбнулась добрая девушка. – Мне-то не в сам Алкмар, сейчас вдоль стены, а там и… Ой, ну да тебе неинтересно! Прощай пока!

Ухватив с повозки свои узелки с вещами да с пирогом, подношением милостивому господину Свинкелю, я низко, как учили, поклонился доброй женщине – нужно же начинать быть городским, ну!

И отправился вперёд.

Мост перед воротами я преодолел бегом – уж слишком сильная вонь шла из городского рва: не чистили, верно, лет сто! Воняло хуже, чем из сточной канавы позади трактира, что держал папаня Толстого Йона, где некогда мой папаня и Тим-плотник искупали захожего проповедника. А это надо постараться!

За воротами меня встретила целая толпа народу, так что я, вцепившись обеими руками в узелок, постарался пробиться к краю толпы. Да куда там! Вытекавший из ворот поток целенаправленно протащил меня с собою довольно далеко, прежде чем я решился пустить в дело локти и начать уже зло расталкивать людей. До этого было как-то боязно – мол, только приехал, а уже толкаюсь! Но жажда свободы и свежего воздуха взяла своё, и я пробился к краю толпы, а там выскочил к стене какого-то дома. Еле успел! Ещё немного, и мой драгоценный пирог превратился бы в кашу!

Алкмар оглушал и ослеплял сразу. Народу вокруг было что на нашей ярмарке, а то и больше! Торопливо шли мужчины в широкополых шляпах, перекрикивались женщины в чепцах и платках, торговцы тащили огромные корзины или катили свои тележки и тачки, мелькали дети – и девчонки, и мальчишки. Кто-то волок на привязи козу или овцу, кто-то шёл, взвалив на плечи визжащего порося, лаяли собаки. Хрипло орал огромный пёстрый петух, яркий, как дворянин среди босяков.

Шум, гам, запахи. Пирожники с лотками ловко сновали тут и там и соблазняли райскими благоуханиями жареного лука, томлёной репы, жирного ливера.

Аж живот заныл. До чего же есть охота! А ведь до вечера ещё о-го-го сколько. Да и будут ли там, в этой канатной мастерской, кормить? Я вздохнул. Решительно полез за пазуху и вытащил припрятанный узелок. Сухарь и последняя, самая сладкая луковка. Эх, пропадать так пропадать!

Тут же, у стены, прижавшись к ней боком, чтобы не снёс кто, проглотил свой обед. Ну вот и сыт теперь, Янтье! Другого-то ничего всё равно нет.

Вытер рот рукавом – маманя аккуратности учила, вот и стараюсь. Оглянулся уже спокойнее.

Кое-где толпа закручивалась водоворотом: то проходили в окружении лакеев благородные. Дюжие лакеи – ливрея того и гляди на плечах лопнет – поливали руганью мешавших пройти простолюдинов, а если не помогало, пускали в ход кулаки или даже короткие дубинки. Толпа злобилась в ответ – так что ругань неслась вслед такому господину, – потирала отбитые бока и расступалась.

Особенно меня поразила богатая дама, что шествовала по улице, окружённая дюжиной, наверное, лакеев. На её платье, от лифа до самых оборок пышной юбки, была нашита сотня, не меньше, серебряных и золотых цепочек, висюлек и колокольчиков, отчего при каждом шаге раздавалась ангельская музыка. Рядом шла девица с большим опахалом из лебединых перьев, отгоняла от своей хозяйки мух. Сама дама держала в руках книжечку с серебряными уголками и что-то записывала в неё. Писала она не пером, а чудным инструментом: толстой и короткой серебряной палочкой с закреплённым на конце угольком. Ужас как интересно!