Слухи дошли до неё раньше приказа явиться в зал. Слуги замолкали, когда она проходила мимо. На лестнице одна из младших родственниц Рейнара слишком громко сказала: «Новая избранница хотя бы подходит ему по крови». Вчера из восточного крыла вынесли её портрет. Не сняли — вынесли. Словно вещь, которой не место в доме перед праздником.

Но знать — не значило быть готовой увидеть.

Двери справа от алтаря открылись.

В зал вошла Селеста Мор.

Она была в светлом. Не в белом — это было бы слишком очевидно, почти оскорбительно. Её платье цвета лунного жемчуга мягко струилось по полу, рукава спадали прозрачными волнами, горло обнимала тонкая цепь с камнем Вейров. Не родовым, конечно. Пока не родовым. Но достаточно похожим, чтобы каждый понял намёк.

Селеста двигалась так, будто не хотела привлекать внимания и именно поэтому собирала его целиком. Свет ложился на её светлые волосы, на нежное лицо, на опущенные ресницы. Вокруг неё сразу стало тише. Мягче. Даже белая печать у алтаря будто потеряла часть своей жестокости.

Элиана смотрела на неё и понимала, почему зал принимает эту женщину.

Селеста умела быть правильной.

Не красивой — этого было мало. Не скромной — это тоже легко сыграть. Она была именно такой, какой должна была быть новая невеста дракона после неудобной, слишком умной, слишком неудобно молчащей бывшей жены. Спокойной. Светлой. Благодарной за честь. Невинно раненой чужой неприязнью ещё до того, как та была высказана.

Рейнар протянул ей руку.

Селеста вложила свои пальцы в его ладонь и подняла глаза.

В эту секунду Элиана увидела деталь.

Не улыбку. Улыбка была безупречной.

Не взгляд. Взгляд был чистым, немного тревожным, будто Селеста боялась причинить боль той, чьё место занимала.

Деталь была в другом: когда пальцы Селесты коснулись руки Рейнара, камень у её горла вспыхнул на мгновение не серебром, как должен был при совместимости с Вейрами, а глухим тёмно-синим. Цветом старой связанной клятвы.

Элиана моргнула.

Свет исчез.

Камень снова сиял мягко и правильно.

— Род Вейров принимает Селесту Мор как будущую супругу Рейнара Вейра, — объявил магистр Солл. — Совместимость подтверждена Палатой. Препятствий не выявлено.

Селеста чуть склонила голову.

— Я понимаю, как тяжёл этот день, — сказала она тихо.

Голос у неё был красивый. Мягкий, тёплый, чуть дрожащий на краю фразы. Такой голос хотелось защищать.

Элиана почти восхитилась мастерством.

Селеста повернулась к ней.

— Госпожа Арден, я никогда не хотела причинить вам боль. Но клятвы нельзя удержать силой, если они больше не отвечают сердцу.

Кто-то из женщин у левой колонны сочувственно выдохнул.

Элиана медленно посмотрела на Рейнара.

Он ничего не сказал.

Не остановил Селесту.

Не сказал, что это не её право — рассуждать о чужой боли в зале, где эту боль выставили перед родом как неудачную запись в реестре.

И вот теперь Элиане действительно стало холодно.

До этого она ещё где-то глубоко, в самой глупой части души, ждала не отмены решения, нет. Хотя бы взгляда. Хотя бы тени сомнения. Хотя бы одного слова, которое показало бы: он понимает, что делает с ней.

Но Рейнар стоял рядом с Селестой, и его молчание было крепче любой подписи.

— Как великодушно, — сказала Элиана.

Селеста вздрогнула едва заметно. Зал тут же напрягся.

— Я говорю искренне.

— Разумеется.

Рейнар резко повернул голову.

— Элиана.

В его голосе появилось предупреждение. То самое, которым он останавливал молодых драконов, спорщиков в Совете, управляющих, осмелившихся скрыть убытки.

Она раньше никогда не слышала его в свой адрес.

Боль стала чище. Острее. С ней даже легче было стоять.

Магистр Солл развернул свиток на алтаре. Пергамент был плотный, светлый, с вплетёнными в края серебряными нитями. Такие документы нельзя было уничтожить обычным огнём. Нельзя было изменить без следа. Нельзя было подписать чужой рукой.

Почти нельзя.

— Госпожа Арден, — сказал Солл, — подойдите к алтарю и подтвердите завершение союза.

Элиана не двинулась сразу.

В зале кто-то шепнул: «Она откажется». Другой голос ответил: «Не имеет права». Третий, совсем тихий, почти довольный: «Пусть попробует, будет только хуже».

Да, они хотели этого.

Чтобы она отказалась из гордости, и тогда её выставили бы истеричной, жалкой, цепляющейся за титул. Чтобы она бросилась к Рейнару, и тогда Селеста опустила бы глаза с мягким страданием. Чтобы она сорвала церемонию, и тогда род Вейров получил бы право закрыть перед ней двери не просто как перед бывшей женой, а как перед нарушительницей брачного порядка.

Элиана пошла к алтарю.

Каждый шаг давался спокойно. Слишком спокойно, как во сне, где тело помнит, что делать, потому что душа на время отступила в сторону.

Белая печать у её ног дрогнула.

Когда она вошла в круг, линии света потянулись к подолу платья, будто пытались узнать её и не смели признать.

Три года назад этот круг принял её сразу.

Сейчас он колебался.

Элиана остановилась перед алтарём. Свиток лежал открытым на строке подтверждения. Ниже уже были подписи магистра, двух свидетелей рода и Рейнара.

Его почерк она узнала бы где угодно.

Резкий, уверенный, с сильным нажимом на первой букве имени. Когда-то он писал ей короткие записки на полях хозяйственных отчётов: «Не жди меня к ужину, вернусь поздно», «Ты была права насчёт южной галереи», «Надень сегодня синий, он тебе идёт».

Такие мелочи память почему-то хранила крепче, чем клятвы.

— Подпись здесь, — сказал магистр Солл и указал на пустую строку.

Элиана взяла перо.

Селеста рядом с Рейнаром чуть наклонила голову, и камень у её горла снова поймал свет. На этот раз он не вспыхнул. Но Элиана уже смотрела не на него.