Елена, увлекшаяся разговором с Ириной Сергеевной, не сразу заметила, что Пашка позади нее лежит на сене ничком.

– Паша! Паша, ты слышишь меня? – попыталась она растолкать сына. Тот не отзывался.

Елена перевернула его на спину – он крепко спал. Дышал глубоко и ровно. Кашель и хныканье детишек, которые ехали в санях, не мешали ему, а скрип полозьев, их плавный ход по глубокому снегу и легкое покачивание убаюкивали.

Елена приникла губами ко лбу сына – жара не было. Видимо, когда нужно было следить на вокзале за вещами, мальчишка держался, а чуть расслабился – и усталость взяла верх.

За два часа, пока ехали в Юровку, он так и не проснулся.

Когда обоз с детьми приехал в Юровку, уже смеркалось. Из-за туч выглянул молодой месяц. Было очень тихо. Только в разных концах села лаяли собаки. Приятно пахло печным дымом.

Подводы остановились около клуба, куда решено было поместить лебедянский детдом. После того как всех детей отвели в помещение и вынесли из саней вещи, Елена попросила отвезти их с сыном на окраину села, на Заозёрный переулок. Там было всего несколько домов.

Пашка проснулся только тогда, когда сани подъехали к дому. Дед Иван выскочил из избы, обнял внука и невестку. Пес Трезор, узнавший Елену и Пашку, дружелюбно вилял хвостом и заливисто лаял, пытаясь встать на задние лапы и лизнуть мальчишку прямо в губы.

– А Надя-то где? – Это был первый после приветствий и объятий вопрос бабушки Глаши, когда Елена с Пашкой вошли в дом.

– В Москве осталась.

– Как – в Москве? Пошто ж ты ее одну оставила?..

– Потом расскажу, – прервала расспросы Елена.

– Ну дела – как сажа бела!.. Господи, какой худющий! Кожа да кости! – причитала Глафира Сергеевна, оглядывая внука со всех сторон. – И осунулся-то как! Да и ты – посмотри на себя – вся прозрачная стала.

– Ничего, были бы кости, а мясо нарастет, – пыталась отшучиваться Елена.

Она зачерпнула из кадки кружку воды, стала с жадностью пить. Затем устало присела на лавку.

– Нет ли писем от Николая?

– Как не быть? Есть. С месяц назад письмо пришло. И еще одно какое-то. Из Москвы. – Глафира Сергеевна повернулась к мужу: – Ваня, где письма? Ты их прятал.

Иван Иванович, только что вернувшийся с улицы (он принес охапку дров и свалил их у печки, снег с валенок смёл веником в сенях), достал из шкафа солдатский треугольник. Елена села за стол, торопливо развернула письмо от мужа, стала читать его.

– Слава богу, жив! – Она положила листок на стол. – Только не пишет, где воюет.

– А этого им писать не велено. Город Энск – и всё тут, – вступил в разговор Иван Иванович. – Дело известное. Военная тайна.

– Да знаю я… – Елена вернула письмо свекру. – И все-таки.

– И вот еще письмо. На твое имя. – Свекровь протянула конверт с московским штемпелем.

– От Нади?

– Не похоже. Другой почерк.

Елена распечатала конверт, стала читать:

Елена отложила письмо, задумалась. Потом сунула его обратно в конверт. «Вот как складывается жизнь… – размышляла она. – Как все переплетено». – И села писать мужу на фронт.

Пашка этим же вечером тоже написал письмо отцу.

– Всё, Глаша! Закончилась наша с тобой спокойная жизнь. Хотя какой там был спокой. – Дед Иван махнул рукой.

– Это ты про что, Ваня?

– Как про что? Про детдомовцев.

– Лена, вы ведь с ними ехали вместе. Что скажешь?

– Детский коллектив – это всегда проблемы. А если дети без родителей, то масса проблем. Но когда в сани садились, я заметила, как старшие помогали воспитательницам. Всё делали быстро и организованно. И директор у них – женщина толковая и опытная, мы с ней в одних санях ехали. Так что, думаю, все не так уж страшно.

– Всяко люди бают, а голод не тетка! – проронил загадочную фразу Иван Иванович. – Поживем – увидим. Повидал я на своем веку детдомовцев – на ходу подметки режут. Один на атасе стоит, чтобы не застукали, – трое тащат, что плохо лежит. Тоже всё делают быстро и организованно.

Помолчали. Каждый думал о своем.

– От кого письмо-то второе? – вдруг спохватилась бабушка Глаша.

– От Нади весточка. Пишут, всё у нее нормально. – Елена старалась быть предельно краткой.

– Ну и слава богу! – Глафира Сергеевна перекрестилась на красный угол избы, где раньше у них висела божница[8]. Она быстро, чтобы муж не заметил, вытерла глаза уголком платка.

– Ладно, хватит сырость разводить! – Дед Иван с молодости терпеть не мог женских слез. – Я, как знал, баньку сегодня истопил. Суббота все же! Собери, Глаша, нам с Пашкой, что надеть после бани. А потом вы с Леной попаритесь. Заодно и одежду вашу, в которой ехали, «прожарим».

После бани сели ужинать. Глафира Сергеевна наварила картошки в мундире, поставила на стол тарелку с солеными груздями и волнушками, ароматными и хрустящими. И таким вкусным все это показалось Пашке!

Деревенская картошка с конопляным маслом и солью не шла ни в какое сравнение с той, подгнившей, почерневшей, недоваренной, которую они ели в дороге.

– Ясное дело, со своего огорода картошечка! Одна к одной! – похвастался дед.

Он уже вскипятил самовар. Заварили чай из смородиновых листьев.

– Как же у вас тут хорошо! Прямо душой отдыхаю! – расчувствовалась Елена. – Всю дорогу на нервах. Ни одной минуты спокойной.

Пашка молча налегал на ужин. Дед Иван и баба Глаша не могли нарадоваться на внука.

– Очень вкусно! Спасибо! – Мальчишка вытер губы тыльной стороной ладони.

– Утром яичко выпьешь. Тепленькое, из-под курочки, – пообещала баба Глаша.

– Так тихо у вас тут… Отвыкли мы от тишины, – вдруг сказала Елена. – Будто и нет войны.

Дед с бабкой переглянулись. Глафира Сергеевна вздохнула, но не стала возражать невестке.