Вещей набралось прилично. Летом им обычно на всех хватало одного чемодана и вещмешка. А тут!.. Папа сказал: «Война скоро не закончится. Быстрой победы не получится. И бомбить Москву долго еще будут». Еще про бандитов сказал, которые по квартирам начнут ходить, людей грабить. Правда, к этому утверждению отца мальчишка отнесся скептически: а милиция-то на что?

…Пашка сам не заметил, как зачитался «Островом сокровищ». Просто утонул в нем: «Пиастры! Пиастры!» Отвлекся только тогда, когда в комнату заглянула мама:

– Паша! Поезд ждать не будет!

Делать было нечего. Пришлось поставить любимую книгу на место и собираться дальше: складывать носки, майки и прочее в вещмешок.

– А ты чего разлеглась?! Хочешь, чтобы мы из-за тебя опоздали?! – гневно посмотрев на дочь, сказала Елена Константиновна и вышла из комнаты.

– Езжайте куда хотите, а я останусь! – Надя вскочила с кровати и вытряхнула вещи из своей сумки на кровать.

– Опять ты за свое! Вчера при папе талдычила: «Не поеду! Не поеду!» – Пашка очень похоже передразнил сестру. – Сегодня снова завела свою шарманку!

– Сказала – останусь, – топнула ногой Надя, – значит, останусь! Это мой город. Почему я должна из него куда-то уезжать?

– Ага! Так тебя одну здесь и оставили! Лишь бы показать свой характер!

Хотя Пашка спорил с сестрой, но в глубине души завидовал ее настойчивости. Сам же он считал, что родителей не переубедишь; поэтому проще и легче смириться и сделать то, что велят.

– А ты всё поддакиваешь! Маменькин сынок! – огрызнулась Надя. – Сиди и молчи в тряпочку! В двух свитерах…

Вот это презрительное «маменькин сынок» больно ужалило Пашку. Он хотел было ответить, но тут в комнату вернулась мама. После короткой, но шумной перепалки с ней Надя, смахивая слезы, все же начала увязывать в узел теплые вещи.

Наконец сборы были закончены. Присели на дорожку, взяли пожитки и поехали на Казанский вокзал. Чемодан и вещмешок нес Пашка, а узел – теплые вещи, увязанные в одеяло, – мама с Надей.

Еще в метро, на станции «Комсомольская», мальчишка обратил внимание на то, как много вокруг людей с узлами и чемоданами. Особенно это бросалось в глаза на эскалаторе, который двигался вверх. А на площади и перед зданием вокзала была уже настоящая давка. Пашка даже рот открыл от изумления.

Мама схватила его за руку:

– Паша, закрой рот, а то ворона влетит! И от меня чтобы ни на шаг! Понял?

Он кивнул. И правда, затолкают – найди ее тогда.

И вдруг, уже на платформе, Надя рванула в сторону:

– Юра!

Хорошо, Елена Константиновна вовремя успела схватить дочь за пальто – у мамы рука крепкая. А то ищи-свищи! Разумеется, это был не Юрка. Так, кто-то похожий на него, в такой же кепке. Дурацкой.

Тут как раз поезд подошел. И началось!..

Народ на платформе пришел в движение. И хотя к самому краю многие подходить боялись, несколько пассажиров из-за толкучки все же свалились на пути. Благо их вовремя успели вытащить.

Поезд подползал не торопясь, пыхтя и поскрипывая товарными вагонами-теплушками. Когда дверь вагона, около которого стояли Елисеевы, со скрежетом отъехала в сторону, поток людей хлынул внутрь. Пашка оказался в числе первых. Он, как и договаривались с мамой, сразу занял место на нарах в дальнем углу.

Тем временем мама и Надя с трудом втиснулись в теплушку. В сутолоке и суете они не сразу заметили, что их вещи, увязанные в одеяло, остались на платформе. А ведь именно они должны были согревать семью во время долгого пути, этим одеялом им предстояло укрываться. Как быть? Надя среагировала молниеносно: она спрыгнула на платформу, подхватила узел и стала заталкивать его в дверь.

Но тут поезд неожиданно тронулся. Мама с трудом протиснулась к двери, крикнула:

– Надя, держись!

Девушка схватилась за край дверного проема, коснулась пальцами маминой руки – и неожиданно отпустила ее.

Поезд между тем начал набирать скорость. Надя бежала рядом с открытой дверью. Мама, встретившись с ней глазами, все поняла, закричала:

– Надя, не смей! Слышишь?!

То ли приказной тон ввел девушку в ступор, то ли решение ее не было спонтанным, но она внезапно остановилась, продолжая смотреть на проносящиеся мимо нее вагоны.

Елену Константиновну охватила паника. Первую мысль – спрыгнуть, пока не поздно, – она отогнала сразу же: в поезде остался Паша, без нее он пропадет в пути.

«Надя, Надя! Что ж ты со мной делаешь?!» – в отчаянии ломала она руки.

Пробиваясь в середину вагона в поисках сына, Елена споткнулась о тот самый злосчастный узел, за которым дочь спрыгнула на платформу: глаза ее еще не привыкли к полумраку, царящему в теплушке. В сердцах пнула вещи: «Да пропади они пропадом!»

А вот и Паша! Слава богу, на месте!

В вагоне стоял шум и гам. Человек тридцать пытались обустроиться в небольшом замкнутом пространстве. Пожилая баба, в телогрейке и в валенках, с орущим младенцем на руках, кричала:

– Чей ребенок?

Елена Константиновна спросила:

– Не ваш?

Та замотала головой.

– Граждане, чей ребенок?!

Никто не отозвался.

– Куда ж мне его теперя? Его ж кормить надо! Ишь орет, старается. Синий уж весь! – причитала баба.

– Это мой братик! – раздался вдруг детский голосок. Бабу теребил за рукав мальчик лет шести с чемоданом в руке. Он заглянул в сверток: – Это братик мой, Валерик. А меня Васей звать.

– А где ваша мама? – оживилась старушка.

– Не знаю!

Елена еще раз обвела глазами вагон, крикнула, перекрывая шум и стук колес:

– Граждане, чьи это дети?

– Отстала их мать. Не успела сесть! – отозвалась одна из пассажирок. – Видела я ее с этими двумя мальцами на перроне.

– На-ка вот! – Баба сунула сверток с ребенком Елене Константиновне.

Та прижала к себе младенца. Она и представить себе не могла весь ужас матери, которая осталась там, на платформе Казанского вокзала.

– Что же мне с вами делать, ребятки?! – Елена посмотрела на Васю.

Тот пожал плечами:

– Я к маме хочу!

Валерик продолжал истошно кричать.

– Давайте я его покормлю. – К ним подошла женщина, которая ехала с двумя сыновьями: девятимесячным Славиком и тринадцатилетним Мишкой. – У меня молока много.

Елена бережно передала ей младенца, и тот с жадностью приник к груди… Васе дали кусок хлеба и картофелину.

– Вот что. – Елисеева уже приняла решение. – Нужно сообщить машинисту, чтобы высадили детей на ближайшей станции. Мать сама их найдет. Наверняка будет искать.

– Верно, пока далеко не уехали, нужно ссаживать, – поддержали ее другие пассажиры.

Высадили Васю и Валерика на первом же полустанке. На платформе их встретил дежурный, который уже сообщил о потерявшихся мальчиках в ближайший детский дом.

Поезд набирал скорость. Мама с Пашкой устроились на нарах, расстелили одеяло. Поели взятую из дома вареную картошку с солью и хлебом, запили водой из ведра, которое еще в Москве кто-то заботливо наполнил до краев.

Когда Пашка черпал кружкой воду, в ведро нырнула маленькая фарфоровая чашечка. Принадлежала она тоненькой, хрупкой, как эта чашечка, девочке с большими серыми глазами. На вид ей было лет двенадцать. Пашка улыбнулся. Девочка не обратила на него никакого внимания. Про себя Пашка стал называть ее Фарфоровой Девочкой.

Другие пассажиры тоже обустроились, как могли, и, перекусив, легли спать.

Правда, лежачих мест на всех не хватало. Договорились спать по очереди, по шесть часов. Один человек должен был постоянно дежурить у печки-буржуйки. Запаса дров должно было хватить примерно на двое суток. Но сохранять в вагоне тепло было крайне сложно: из щелей немилосердно дуло. Освещался он двумя железнодорожными свечными фонарями, которые крепились под потолком. От пола, на котором лежало сено, пахло конским навозом. Видимо, не так давно в этом вагоне перевозили лошадей.