– Поели? Пора и на боковую! Поздно уже. Глаше рано утром в телятник, да и керосина в лампе на донышке, ишь чадит! – Дед прикрутил фитилек. – Того и гляди погаснет.
И у меня дел по горло. Вся конюшня, считай, на мне. Был помощник, да его на фронт отправили. Так что теперь за лошадками приглядывать и убирать в стойлах – всё я. Еще и быка приписали. Бонапартом зовут. И мерин есть. Кутузовым кличут.
5
А Пашка блаженно засыпа́л в своей постели в горнице.
Елисеевы жили в доме-пятистенке[9]. В нем было две комнаты: горница и жилая изба с большой русской печью.
Запахи и звуки в доме, знакомые Паше с раннего детства, убаюкивали его. Убаюкивало всё: и чистая простыня, и мягкая, уютная подушка, и пучки сушеной мяты, зверобоя и шалфея, висевшие в комнате под потолком. К тому же дед Иван от души попарил и отхлестал его в баньке березовым веником. Он был великий мастер этого дела.
«Как же здесь хорошо!» – это было последнее, о чем подумал Пашка, засыпая.
Ему приснилась их теплушка.
Он сидит на нарах вместе с Любой и Мишкой. Потрескивают дрова в буржуйке. Мишкина мама что-то напевает маленькому сыну, спящему у нее на руках. Рядом с Пашкой сидит Надя и рассматривает его рисунки, переворачивая страницы альбома.
«Ты, оказывается, хорошо рисуешь! Вот не знала!» – говорит Надя.
«А как ты здесь оказалась? Ты же осталась в Москве!» – удивляется и одновременно радуется ее появлению Пашка.
Надя прикладывает палец к губам, кивает куда-то позади себя и шепчет: «Только маме не говори, что я здесь! Она спит. Проснется – вот обрадуется…»
6
На следующий день в гости к Пашке пришел его друг Кольша Первушин.
– Здоро́во, Пашка! – Кольша крепко, по-мужски, стиснул руку друга. – Ребята наши привет тебе передают. Они на горке катаются.
– Спасибо! А я думал, что вы сейчас все в школе.
– Так сегодня воскресенье! Какие уроки? – удивился Кольша. – Тятька-то твой как, воюет?
– Добровольцем ушел. Броня[10] у него была, а он отказался.
– И правильно! Молодец! И мой воюет. Еще в июле пошел фашистов бить. Три письма уже прислал.
Кольша почесал затылок, взъерошил свою и без того буйную шевелюру и, почему-то придвинувшись к Пашке поближе, понизил голос почти до шепота:
– Слушай, Паш, ты с детдомовскими вместе в поезде ехал. Что за ребята? Наши бают: бандиты.
– Не было у нас в поезде никаких детдомовцев!
– Вы же вместе с ними в обозе приехали.
– Не помню я!
– Память, что ли, отшибло? – удивился Кольша.
– Как на вокзале в Далматове сидел – помню. А дальше все – темнота. Спал я.
Кольша полез в карман.
– Посмотри, что я принес!
Он протянул другу зоску[11]. Пашка схватил ее и поднес к носу – понюхать:
– Ух ты!
Пашка уловил знакомый с раннего детства запах овечьей шерсти.
– Это мы с тятькой вместе делали перед самой войной. Свинец я сам плавил. Портки себе еще прожег. – Первушин показал заплатку чуть выше колена. – Вот… видишь? Мамка их зашила, а тятька меня за портки ремнем угостил.
– Ну все, держись, Кольша! Теперь я тебя точно в зоску обыграю!
– Это мы еще посмотрим!
– А у меня вот что есть! – Елисеев вынул из-под подушки зажигалку.
– Настоящая? – Кольша с восхищением смотрел на вещицу.
– А то какая же! Только бензин кончился.
– Дай подержать! – Мальчишка покрутил зажигалку в руках. – У кого сменял?
– Подарок! Дед, с которым мы ехали в теплушке, подарил.
Первушин зачарованно смотрел на зажигалку. Покрутил колесико, высек искру. С сожалением вернул вещицу Пашке.
В горницу заглянул дед Иван.
– Ишь ты – из гильзы научились делать! Вещь хорошая. Это тебе не кремнем огонь добывать, когда спичек нет.
– Только бензин закончился.
– Буду в Далматове, попробую раздобыть. Тут и надо-то всего ничего.
– А пойдем сыграем в зоску! – предложил Пашка другу после ухода деда.
– Да какая сейчас игра! Холодно и снега по пузо. Потеряем.
Но москвичу так хотелось испытать свою ловкость, что Кольша вынужден был согласиться.
День был морозный, солнечный. Выйдя на улицу, Пашка на мгновение даже ослеп от сверкания снежных громад.
Трезор, увидев хозяина, с радостным лаем бросился к нему. Мальчишка, наклонившись к псу, погладил его, а тот лизнул его руку и стоял, виляя хвостом.
– Какой у вас снег белый! – Пашка с радостным изумлением смотрел вокруг. – Я и забыл, что он такой бывает.
– А какой же еще?! – удивился Кольша.
– Ты бы видел снег вдоль железной дороги. Грязный, серый. И вонючий. – Елисеев зачерпнул пригоршню снега и подбросил ее вверх. Смотрел, как снежинки переливаются на солнце.
Но из этой затеи – поиграть в зоску – ничего путного не вышло. Стоило Пашке пару раз подбросить пластину ногой, обутой в валенок, – она сразу же улетела в сугроб.
– Я тебе говорил! – Кольша укоризненно посмотрел на друга. – «Пойдем поиграем! Пойдем поиграем!» Давай теперь доставай!
Пришлось лезть в высоченный сугроб – искать зоску, а потом вытряхивать снег из валенок под шуточки приятеля. Пашке очень хотелось ответить Кольше, сказать что-нибудь эдакое, но он понимал, что кругом неправ. Поэтому терпел.
Кольша решил разрядить обстановку:
– Я свои салазки на горке оставил. На них сейчас Ваньша Бояков катается. Айда туда!
– Айда! – обрадовался Пашка. – Трезор, пошли с нами!
Пса не нужно было долго уговаривать. Он, то немного отставая от ребят, то обгоняя их, побежал к горке.
7
Излюбленным местом, где ребята из Юровки издавна катались на санках, салазках и прочих нехитрых приспособлениях, были берега реки Крутишки. Когда Пашка с Кольшей и Трезором пришли на горку, веселье там было в полном разгаре. Ваньша Бояков, Пашкин приятель, подбежал к ним сразу же, погладил Трезора.
– Привет, Пашка! Молодец, что приехал! – И протянул ему веревку от салазок. – Всё, я домой. Мамке на ферму идти, а мне с малыми нянчиться.
Мальчишки сели на салазки – и только ветер засвистел в ушах, зашипели полозья, снег поднялся столбом. Пес, заливисто лая, бежал рядом.
– Что, здо́рово, Пашка?! – Кольша обернулся к приятелю после того, как они остановились внизу, на льду Крутишки.
– Зыко[12]! Айда еще!
Пока Елисеев тащил салазки наверх, он успел разглядеть, из чего сделаны санки у других ребят: почти все – самодельные.
Несколько мальчишек катались с ледяной горки на ногах. Этих смельчаков на горке было двое-трое. Но поразил Пашку Васёк, мальчишка лет десяти: он съезжал на каком-то ледяном блине – то на пузе, то сидя на нем.
Васёк на самом деле развивал на горке невероятную скорость. На своей нехитрой ледянке он улетал к противоположному берегу Крутишки и только там останавливался.
Заметив Пашку, к ним подошел Гриньша Овсянников, пятнадцатилетний парень, местный заводила.
– Кого я вижу, и москвич здесь! – Гриньша дружелюбно похлопал Пашку по плечу. – А сеструха-то твоя где?
– В Москве она. На работу устроилась.
– Как там Москва? Говорят, бомбят?
– Бомбят… – вздохнул Елисеев. – В подвалах и в бомбоубежищах люди прячутся. Зажигательные бомбы на крыши домов фрицы с самолетов кидают, сирена почти каждую ночь воет: «Граждане, воздушная тревога!»
Ребята побросали санки, со всех сторон обступили Пашку.
– А ты сам видел, как бомбят? Наверное, страшно? – спросил Елисеева Васёк.
– Еще бы! Идешь из бомбоубежища и видишь разрушенные дома. Обои разноцветные на стенах висят, двери открываются и закрываются, даже слышно, как скрипят и хлопают, а половину дома как ножом срезало.
8
