«Можно сказать без всякого преувеличения, что контрольный пакет акций русских банков, заводов и фабрик находился за границей, причем доля капиталов Англии, Франции и Бельгии была почти вдвое выше доли Германии»[11].

Можно ли вообще такую промышленность назвать российской? И какое будущее ожидало страну с такой экономикой, даже если бы не было войны?

Только одно: промышленный подъем уперся бы в отсутствие платежеспособного спроса и прекратился сам собой. Ну, выжили бы добывающие отрасли, работающие на заграницу, – нам-то что с этого? Проходили в 90-е, знаем. Нефть, полезные ископаемые, золото вывозят по дешевке, производства при ближайшем рассмотрении оказываются «отверточными». Большевики могли себе позволить индустриализацию, потому что практически все производства были государственными и всё производимое – госзаказом, а государство в принципе тем или иным способом платежеспособно. А как это делать при капитализме?

«Думская делегация, нанесшая дружественные визиты французам и англичанам, могла без труда убедиться в Париже и Лондоне, что дорогие союзники намерены во время войны выжать из России все жизненные соки, чтобы после победы сделать отсталую страну полем своей экономической эксплуатации. Разбитая Россия на буксире победоносной Антанты означала бы колониальную Россию»[12].

И как только наступит удобный момент, они попытаются уже прямой военной силой приобрести себе русские колонии. В этом, а вовсе не в идеологическом или мировоззренческом противостоянии смысл Гражданской войны.

Так что вовсе не так всё было шоколадно в экономике. От Индии оторвались, до Европы не добрались, зависли где-то посередине, и вовсе не факт, что движение продолжилось бы. Тем более иностранным хозяевам русских предприятий совершенно не нужен был конкурент их основных заводов. Одно дело – создать в Питере или в Туле фабрику швейных машинок, чтобы поближе к потребителю, и совсем другое дело – сложное высокотехнологичное производство, да еще и пресловутый «полный цикл», когда все необходимое производится внутри страны. Интерес «мирового сообщества» к нашей стране всегда был один и тот же: в политике – сателлит, в экономике – сырьевой придаток. И с чего бы в начале XX века было иначе?

Впрочем, экономическое развитие государства не имеет прямого отношения к революции. Не все богатые страны живут тихо, не все бедные бунтуют. Просто эта сказка была первой.

«Россия, которую мы потеряли». Есть в фильме сквозной персонаж: бабулька девяносто семи лет. Сидит рассказывает, как жила её семья до революции. У её отца было четыре дойных коровы, пять-шесть лошадей да жеребец. Мяса стояли соленого кадки, хлеба было сколько угодно. Пришла советская власть – «и оборвали всех».

Кто они, эти «советские», от которых всё прахом пошло? Марсиане, рептилоиды, змеи-искусители или искушённые змеем? Вспомним фильм.

«Россия, которую мы потеряли». «Как так случилось, почему Господь отнял у людей разум, как можно было разграбить и уничтожить такую богатую страну?»

Советские историки утверждали, что движущей силой революции являлся рабочий класс. Им и положено это утверждать, потому что они были марксистами. А по Марксу, социалистическую революцию должны делать рабочие, городской пролетариат – которому нечего терять и который привык на своих заводах к коллективным действиям[13]. А крестьяне – мелкобуржуазная стихия, скопище индивидуалистов и что они могут?

В Европе, где великий теоретик прожил жизнь, возможно, так и было. Но не в России. Русские пролетарии большей частью являлись рабочими в первом поколении, маргиналами, перебравшимися в город из деревни. Ну, самое большее – во втором. С маргиналами удобно работать, ими легко управлять, формировать в партии и профсоюзы, пропагандировать любые идеи – чем и занимались русские социал-демократы. Но по-настоящему организованной была русская деревня. Крестьяне, спаянные веками общинной жизни, четко знающие свои интересы и неуклонно их отстаивающие, – их нельзя было ни сдвинуть, ни переубедить – только гладить по шерсти[14].

А какие были у них интересы? Могло ли русское крестьянство быть тем классом, который поддержал революцию?

Да не только могло – без него ни у каких революционеров просто ничего бы не вышло. В начале XX века в городах Российской империи проживало 14,2 % населения[15]. Остальные 85,8 % жили в деревне и в большинстве своем занимались сельским хозяйством. Если бы их устраивала прежняя жизнь, все события 1917 года так и остались бы поверхностной пеной, городским бунтом. Сменили бы царя, приняли Конституцию, у кого-то права бы расширили, у кого-то урезали – все это жизни абсолютного большинства российского населения не касалось никак. Почему же тогда уже с начала марта 1917 года заполыхала сельская Россия? Если крестьянство, как утверждает бабушка из фильма, крепло и богатело…

Согласно официальной версии, как советской, так и антисоветской, крестьяне хотели земли. Вот только это – еще один морок. Потому что земли-то они и вправду хотели – кто ж откажется от дармовой прибавки? Но вот какой именно земли, почему хотели и сколько её было – в этих-то частностях все собаки и прикопаны…

Бразоль. «Ходячее мнение, издавна пущенное в оборот социалистами всех толков, будто крестьяне были “обездолены землею”, ни на чем не основано. В действительности Царское Правительство систематически стремилось увеличить площадь крестьянского землевладения, причём эта аграрная политика получила особенное развитие в царствование Императора Николая II… Накануне февральской революции крестьянам на началах собственности и аренды принадлежало: 100 % пахотных земель в азиатской России и около 90 % всей площади Европейской России».

На самом деле господин Бразоль клевещет на правительство последнего царя. Оно предпринимало много самоубийственных шагов, но в этом конкретном неповинно. Земля переходила к крестьянам по более прозаической причине: после реформы 1861 года большинство помещиков не сумели справиться с ведением хозяйства в новых условиях и постепенно разорялись. Почему-то не получалось у них без рабов. Но правительство тут было совершенно ни при чем. А главное, каждая полученная крестьянами десятина добавляла новый штрих на печати, коей был пришлепнут смертный приговор империи. Если бы крестьянам принадлежала хотя бы половина земель, Российская империя могла бы выжить. При таком раскладе она была обречена.

А знаете, какой процент земли принадлежал крестьянам после большевистской революции? Ноль целых и ноль в периоде! Декретом о хлебе земля, леса, недра – все было объявлено государственной собственностью. И никто не кричал: «Обманули!» Деревню это вполне устроило. А как же лозунг «Земля – крестьянам?».

Как говорила Алиса, та, которая гуляла по Стране чудес, «все чудливей и странноватей»…

Почему русская деревня практически единодушно поддержала революцию? Какой бес и какими посулами ее попутал? Давайте все разнесем, и вместо того, чтобы есть в три горла, вы будете есть в четыре – как это было в перестройку? Или, может статься, причина была иной? Но какой?

История у нас – дама городская. Целые библиотеки посвящены грызне власти и оппозиции как в начале XX века, так и в 20-е годы. Там описаны в качестве судьбоносных все политические группы и течения, вплоть до самых мелких, из трех интеллигентов с пятью мнениями. О да, конечно, это архиважно – какая оппозиционная шишка на ровном месте что сказала про власть!

А сколько написано про самый многочисленный класс России? Когда я писала «Битву за хлеб», практически любые данные доставались в ходе такого квеста! Да чего там мелочиться – даже у самого слова «крестьянин» выявилось как минимум три значения: крестьянин как сельскохозяйственный труженик, как деревенский житель и как сословная принадлежность. И они не совпадали! Сталин, например, от самого рождения городской житель, в паспорте писался как крестьянин. Сословие!