Главный бич мануфактур – кроме ничем не огражденных машин – это пыль, постоянная и всепроникающая. От нее у работников развиваются легочные болезни, болезни глаз. Если в Западной Европе, где тоже с рабочими не миндальничали, все же машины снабжали вентиляторами и кожухами, то в России все было открыто. К чему лишние расходы?

«После пребывания на льнопрядильных фабриках в течение только нескольких минут я выходил оттуда, весь покрытый пылью, как мукой… Там, где обрабатываются низшие сорта льна, становится трудно не только дышать, но и видеть, все в каком-то сером тумане»[69].

К безопасности труда примерно такое же отношение. Машины почти никогда не имеют никаких ограждений: кто зазевался – тот и попал[70]. В погоне за выработкой станки напихивают в цеха, не считаясь с элементарными требованиями безопасности. А зачем о чем-то думать? За травмы, даже за смерть рабочего хозяин не отвечает никак. Трешку в зубы – и за ворота. Долго ли набрать новых? Вот лишь один пример из многих сотен.

«На мануфактуре № 31 в опальне, или палильне, между двумя машинами с множеством зубчатых колес, вращающихся в разных направлениях, существует проход всего, примерно, в три четверти аршина[71], через который в течение суток проходят, нет сомнения, сотни рабочих. В том числе малолетние; малейшая неосторожность, особенно при господствующем шуме и жаре в этом отделении, один нетвердый шаг или толчок – и человек в этом проходе легко может зацепиться за ту или другую шестерню и быть изуродованным. Я обратил внимание на этот опасный пункт мастера, и он мне хладнокровно ответил, что для прикрытия этих машин есть у них деревянные футляры, но у одного из них, недели 2 тому назад, оторвалась крышка, и что никак не соберутся ее исправить»[72].

Стоит ли удивляться количеству болезней, травм, смертных случаев на рабочем месте? Администрация, как правило, никакой ответственности не несла. Правда, еще в 1862 году был выработан проект устава о промышленности, где хозяевам вменялось в обязанность оплачивать лечение рабочего, пострадавшего на рабочем месте, и хоронить в случае смерти. Но проект так и остался проектом.

Другой закон, разработанный аж в 1866 году, обязывал фабрикантов организовывать медицинскую помощь рабочим. Кое-где он даже соблюдался. Хотя большей частью фабричная больница ограничивалась приемным покоем с парой кроватей, а медицинский персонал – фельдшером. Иногда эту обязанность исполняли хозяин фабричной лавки или конторщик: а что – читать-писать умеет, человек образованный, чем не медработник?

Но на абсолютном большинстве осмотренных фабрик и заводов медицинской помощи не было совсем. Больных и искалеченных либо отправляли в ближайшие больницы, либо по-простому давали расчет и выпихивали за ворота. Статистики несчастных случаев никто не вел, а если кто и пытался… Директор крупной мануфактуры в Московской губернии решил было такую статистику завести. Результат?

«По словам директора, ему скоро пришлось раскаяться в своем рвении. Исправник сделал ему строжайший выговор и грозил жаловаться губернатору, вследствие того, что на данной фабрике в короткое время было так много несчастных случаев при работе, тогда как на всех других фабриках вверенного ему уезда несчастия случаются гораздо реже»[73].

В 1880-е годы в Саксонии получал травму на производстве примерно один работник из ста. На сахарных заводах России – один из четырнадцати. У текстильщиков на тысячу человек – от 277 до 303 несчастных случаев.

Закон «О вознаграждении владельцами предприятий рабочих и служащих, утративших трудоспособность вследствие несчастных случаев» был принят лишь в 1902 году, а «Об обеспечении рабочих на случай болезни» – в 1912-м. И то значительная часть финансирования была возложена на самих рабочих – больничные кассы, из которых платились пособия по нетрудоспособности, пополнялись как за счет взносов предпринимателей, так и самих рабочих, которые отчисляли 2–3 % зарплаты – там, конечно, где эти кассы существовали.

Можно было получить пособие и через суд – но для этого требовалось, во-первых, знать о существовании закона, а во-вторых, суметь добиться его исполнения. В самом деле, что проще: рабочему доказать, что он пострадал по вине хозяев, или администрации нажать на рабочих, чтобы те подтвердили: мол, пострадал человек по собственной вине? Да и много других лазеек тоже применялось, не без того…

Был на Москве такой Алексей Иванович Хлудов. «Википедия» пишет о нем с придыханием. Потомственный почетный гражданин, библиофил, собиратель рукописей, глава одного из крупнейших российских купеческих домов. Известный благотворитель – давал деньги на учебные заведения, больницы, дома призрения, церкви. Был членом Московского археологического общества, одним из основателей публичного Румянцевского музея.

Но те, кто занимался положением рабочих, знали этого чудного человека несколько с другой стороны. Вот что пишется в исследовании земской санитарной комиссии 1980 года о положении дел на хлудовской мануфактуре:

«Работа на фабрике обставлена крайне неблагоприятными условиями: рабочим приходится вдыхать хлопчатобумажную пыль, находиться под действием удушливой жары – до 28,2 по R[74], – и переносить удушливый запах, разносящийся из дурно устроенных ретирад[75]. Фабричная администрация объявила, что потому не принимается мер к их (ретирад) улучшению, что, в противном случае, – с уничтожением миазмов, эти места превратились бы в места отдохновения для рабочих, и их бы пришлось выгонять оттуда силой. Каковы должны быть удобства жизни и работы на фабрике Хлудова, если даже ретирады могут сделаться местами отдохновения?»

Да и каковы хлудовские сортиры, если их вонь не способен перенести даже ко всему привычный русский рабочий?

«Работа идет и днем, и ночью, каждому приходится работать две смены в сутки, через 6 часов делая перерыв, так что в конце концов рабочий никогда не может выспаться вполне. При фабрике рабочие помещения в громадном сыром корпусе в 3 этажа, разделенном, как гигантский зверинец, на клетки или каморки, грязные, смрадные, пропитанные вонью отхожих мест. Жильцы набиты в этих каморках, как сельди в бочке. Земская комиссия приводит такие факты: каморка в 13 куб. сажен служит помещением, во время работ, для 17 человек, а в праздники или во время чистки машин – для 35–40 человек. Вообще, по словам хлудовского фабричного доктора Михайлова, в каморках приходится по 0,6 куб. сажен зараженного всякими испарениями и газами воздуха на человека»[76].

Напоминаем, это при норме в 1,5 куб. сажени при вентиляции. Была ли вентиляция в казармах? Шутить изволите?

Остальные прелести тоже присутствовали в полном объеме. Штрафы насчитывались иной раз до размеров зарплаты. Жалованье получали не деньгами, а едой и одеждой из фабричной лавки. Да, мы ведь еще про лавки не говорили! На многих фабриках рабочим вообще запрещено было выходить за ворота. Зато милостивые хозяева устраивали для них фабричные лавки – естественно, цены там были выше, чем в городе, товар хуже, но куда денешься? Тем более если можно брать в счет зарплаты?

Вот еще одна знаменитая московская семья – Морозовы. Тоже меценаты, основатели музеев и пр. Да и хозяева знаменитых мануфактур, где условия жизни и работы, зарплаты – были как у всех. Так вот о лавках:

«На фабрике были организованы харчевые лавки. Каждый рабочий был обязан накупать продукты только в этих лавках. Продукты здесь были очень скверные, низкосортные. Цены значительно превышали обычные. Продукты продавали в этих лавках по классовому принципу. Покупатели в харчевых лавках были разбиты на три категории, и харчевые книжки для разных категорий имели различные переплеты и были снабжены особыми клеймами. Высший технический персонал получал здесь хорошие продукты и по нормальным ценам. Фабричные служащие также не терпели большого ущерба от существования харчевых лавок. Рабочие же находились совсем в ином положении. Им доставались остатки после начальства и по повышенным ценам. Служащий мог купить хорошую сдобную булку. Рабочий за ту же цену получал черный, кислый хлеб. Покупать продукты в другой, не фабричной лавке рабочему воспрещалось. Известны десятки случаев, когда рабочих, сделавших закупки в городе, на обратном пути на мосту встречал Морозов. Увидев, что рабочие несут из Богородска продукты, он отнимал их, бросал в Клязьму, а рабочих избивал нагайкой, – хозяин всегда ходил с нагайкой»[77].