Федор посмотрел на отца — тот ободряюще кивнул, будто знал, о чем он только что думал, будто хотел сказать: не переживай, потом поговорим.

Остановились у голубой дощечки, прикрепленной к стене, Федор прочитал: «Флажная башня. Построена в конце XV — нач. XVI века. Бойницы башни нижних ярусов предназначены для стрельбы из орудий, верхних (не сохранившихся) — для стрелков. В 1941-43 г.г. в бойницах были установлены пулеметные огневые точки».

Подняв голову, он увидел, что башня и стены сплошь испещрены следами бомб и снарядов, особенно побиты кирпичи у бойниц, — казалось, вражеские снаряды пытались прокопать широкий путь к засевшим за стенами защитникам.

«Многие десантники были ранены и убиты», — вспомнилось ему.

Через несколько шагов им попалась привязанная к камню моторная лодка. Недалеко от нее на берегу стояла серая палатка, а прямо на их пути, перегородив собой тропу, на овчинном тулупе спали двое бородатых мужчин: лицом к небу, головами друг к другу, разметав в стороны длинные руки и ноги.

— Благостен сон под солнцем! — озорно блеснул глазами Егор.

Сердце Федора словно бы упало с привычного места, а в сознании вознико такое ясное слово СВОБОДА.

«Конечно, это свобода: лодка у берега, солнце, трава почти по грудь, лето, Ладога, страна и эти двое, — наверное, два друга… А может быть, два брата: проснутся и покатят куда захотят — вон их лодка стоит дожидается!..»

Он рассмеялся и побежал догонять Егора и отца. Так вдвоем они вели его по крепости, и Федор не переставал удивляться, как хорошо они знали ее историю. Ему рассказали про шведского короля Карла IX, про его письмо воеводе Орешка Михаилу Салтыкову, в котором Карл посулил воеводе неисчислимые награды, если тот перейдет под его королевскую власть. Про то, как воевода, получив письмо, сказал своим близким: «Не для того Михаил Салтыков прожил на свете целую жизнь, чтобы в конце ее сделаться предателем…»

Иногда они оба замолкали, и Федор слышал их сухие шаги по песку, смотрел на освещенную солнцем стену и с неясной тревогой начинал думать о матери, оставшейся в поселке, об Але, о городе, из которого он уехал и куда теперь устремлялась темно-синяя невская вода. Близость отца, его внимательное, дружеское расположение смущало Федора, он терялся, стараясь держаться поближе к Егору, благодаря его за то, что он поехал с ними, что он здесь… В нескольких шагах от них шумела, билась о прибрежные камни Ладога, и этот шум словно бы озвучивал историю… И холодел, сгущался чистый ладожский воздух.

— Как тихо тут, — произнес Федор.

— Да, тишина, пока не появится у причала теплоход. Сотни туристов сходят на остров, осматривают крепость. Они нужны крепости, их деньги идут на реставрацию…

— А это — Королевская башня! — протянул руку Егор.

— Да, — сказал отец. — А вот памятник в памятнике!

Федор обернулся.

На потрескавшихся, кое-где отошедших друг от друга плитах стояли один на другом два отполированых гранитных камня. Третий, маленький, покоился на самом верху. Весь памятник был похож на огромного человека в широком плаще без рукавов. Этот плащ начинался от верхнего камня, как от шляпы, и падал до каменных плит.

— Поставлен после революции, — сказал отец. — А сделан в форме креста.

Федор только теперь разглядел, что это действительно крест, а не человек. Подойдя ближе, он стал читать надпись на памятнике:

«Героям-революционерам, сложившим свои головы в борьбе против царского самодержавия. Здесь погребены замученные в Шлиссельбургской каторжной тюрьме за время 1884–1906 г.г.

Умерли:

Долгушин А. В.

Малавский В.

Кобылянский Л. А.

Златопольский С. С.

Казнены:

Мышкин И. Н.

Минаков Е. И.

Штромберг А. П.

Рогачев Н. М.

Шевырев П. Я.

Ульянов А. И.».

И снова некуда деваться от холода, спрятаться от пронизывающего ветра. Но он читал:

«Покончили с собой:

Грачевский М. Ф.

Клименко М. Ф.

Гинсбург С. М.».

Рядом с памятником — две серебристые ели и грядка цветов на братской могиле: цветы маленькие, редкие, холодно им тут, невозможно расти… Дует с Ладоги ветер.

— Ты, я вижу, совсем замерз? — взял за руку сына Рудольф Максимович. — Идем в крепость, там нет ветра, там теплее…

* * *

Они пролезли через узкий разлом внутрь и очутились в крепости. Прямо перед ними — каменная полуразрушенная церковь, кое-где земля раскопана — видна часть старой кладки. Тишина в крепости, только какие-то птахи поют тоскливо и жалостливо, будто и не поют, а что-то спрашивают тонкими голосами.

В отдаленном углу крепостного двора, где вместе сходились бурые стены, чернел вход в башню. Возле него на узких козлах двое мужчин пилили бревно. Из черного входа появился третий — прислонился к стене, закурил. Что-то знакомое, напоминающее Арика Александрова показалось Федору в его мелкой фигуре. И тут же вспомнилось, что бывший одноклассник работает где-то на стройке, под Ленинградом. Может, здесь, в крепости?.. Но Федор отогнал эту мысль — откуда он здесь, зачем ему тут быть? И, горестно усмехнувшись, подумал: «Вот как он въелся в меня — даже сюда проник, в Шлиссельбургскую крепость! На другой конец света махну, а он и там окажется… Похоже, из-за него всю жизнь будет напрягаться и болеть моя душа!..»

— Реставраторы, — сказал отец, поняв, что Федор заинтересовался рабочими. — Восстанавливают крепость, но слишком слабыми силами, лет сто восстанавливать будут.

— Ага, пока одну башню восстановят, все остальные опять в упадок придут, — съязвил Егор.

— Ничего, дело неспешное, лишь бы не прерывали работу… Что, пойдем дальше? — спросил отец.

Можно было сбегать к реставраторам и посмотреть, кто там третий, и Федор уже собрался бежать, но тот снова скрылся в башне, а двое других продолжали пилить. Он обрадовался, в конце концов, какая разница — Арик, не Арик? Даже если Арик, что он сделает? Не будут же они выяснять отношения здесь, в священном месте, в присутствии отца и брата. Смешно и глупо. Вполне возможно, что это Арик, ведь ему говорили, что Александров работает на стройке. А возможно, и не Арик и это ему только показалось. Конечно, показалось, уж слишком неожиданное совпадение!

Пройдя за Егором, Федор увидел красное здание под цинковой крышей. Эту крышу он заметил еще с озера, когда мчался в катере, — она ровной серебристой линией проходила над крепостной стеной.

— Тюрьма! — показал на красное здание Егор.

— Да, Новая тюрьма, — подтвердил отец. — Тут в одиночных камерах томились народовольцы и среди них — узник Морозов, именем которого теперь назван поселок. Николая Морозова, как члена исполкома партии «Народная воля», арестовали, приговорили к пожизненной каторге и отправили сначала в Петропавловскую крепость, а затем сюда, где он провел в камере-одиночке более двадцати лет.

— На четыре года больше всей моей жизни, — мрачно уточнил Федор, твердо решив, что он все-таки узнает, кого он видел среди реставраторов.

— Да, брат, за это время вырастает целое поколение. Цари для сохранения трона ни пуль, ни камер не жалели… А там, у Королевской башни, была Старая тюрьма, или Секретный дом, как ее тогда называли. Секретный дом стал местом заточения декабристов, русских и польских революционеров. После суда декабристов доставили в крепость, содержали их в одиночных камерах, заковывали в кандалы и отправляли в Сибирь. Здесь томились трое братьев Бестужевых, Пущин, Кюхельбекер…

— Мне кажется, живи я в то время, и я бы оказался среди них, — произнес Федор.

— Я тоже думал об этом, когда впервые попал в крепость, — простодушно рассмеялся Егор.

Рудольф Максимович прошел немного вперед и, останавливаясь, задумчиво проговорил:

— Вот видите… А еще говорят, будто ничто в мире не повторяется.

Федору захотелось узнать: кто больше других оставался узником Шлиссельбургской крепости?