— Да, был такой человек, — сказал отец. — Поляк Валериан Лукасиньский. Почти сорок лет просидел он в одиночной камере.
— За что его?
— Трудно сказать, чего там было больше — мести царского правительства польскому патриоту, который выступил против российского царизма, или подлости великого князя Константина — брата царя Александра Первого. Майор Лукасиньский входил в состав суда, который должен был вынести приговор нескольким офицерам за то, что они недостаточно требовательно следили за узниками одной из крепостей. Сперва суд не слишком жестоко судил офицеров. Вмешался Константин, который был тогда царским наместником Варшавы, и приказал более строго наказать обвиняемых — осудить их к десяти годам тюремного заключения в кандалах. Судьи подчинились приказу Константина, отказался лишь один Лукасиньский. За это его прогнали из армии, а затем тайный надзор установил, что Валериан Лукасиньский возглавляет патриотов Польши, которые борются против российского царизма. Так он попал сюда на тридцать восемь лет заточения. Здесь же и умер… Хочешь войти?
— Не знаю… Нет…
— Идем, ты должен видеть.
Они поднялись по ступенькам на крылечко и вошли в открытую дверь. Справа — лестница на второй этаж. Несколько шагов, и они в бетонном коридоре, едином для обоих этажей. Вверху — открытые камеры. Толстые черные двери, обитые железом, распахнуты настежь, в дверях — небольшое железное оконце, над ним — круглый глазок, который открывается с коридора. На бетонном полу — обитый железом порог.
Когда они вошли в камеру, как в железобетонный бункер, от ветра стукнуло стекло — Федор вздрогнул. Медленно огляделся: до полутораметровой высоты стены камеры выкрашены в черный цвет. Серый цементный пол. Слева — вделанный в бетонную стену толстый железный прямоугольник — стол. Рядом — железный стул, тоже торчит из стены: не поднять, не переставить.
«Какой умник вделал стул со стороны окна — читать не видно, собственной тенью книгу закроешь, — подумал Федор. — И зачем стул вмуровывать со стороны окна, а не со стороны печки — холодно же, особенно зимой!..»
Словно догадавшись, о чем он думает, отец сказал:
— Все тут сделано так, чтобы человека не просто наказать, не просто лишить свободы, но вечно и жестоко мстить ему… Еще при Петре Первом бывшая крепость превратилась в тюрьму…
Справа — железная кровать-решетка, на день она убиралась к стене. В стене — железная скоба, прихватывает края поднятой кровати. Федор спросил: для чего нужно было поднимать к стене кровать, когда в камере хватало места? Оказывается, узнику запрещалось днем лежать и даже сидеть на кровати, он должен или стоять, или сидеть на железном стуле.
Потолок в камере довольно высокий. В двух метрах от пола начиналось окно, на окне — решетка, пять железных прутьев толщиной с водопроводную трубу… Тюремная камера-одиночка…
«Расскажу Але, мы приедем в крепость, и она увидит сама… Нет, ей сюда нельзя, это может ранить ее… Как хорошо сказал Егор: надо их познакомить — Алю и Галю!..»
Чем-то заинтересовавшись в коридоре, отец на минуту вышел из камеры. Взглянув на открытую дверь, Федор представил, как она медленно, с глухим тяжким стуком закрывается — гулко звякают запоры… Вот прямо из двери появляется старый, сгорбленный человек, заросший длинной седой бородой. Глаза его пристально вглядываются в Федора, и, к своему ужасу, Федор узнает в старце себя — да, это он, Федор Опалев, бывший тридцать восемь лет узником этой камеры… Старик, подняв на него скорбные, немигающие глаза, неожиданно спрашивает: «Тебе понятно, что ожидало меня, когда я входил сюда?» — «Понятно ли?.. Да, кажется, понятно… Мне страшно…» — «Не жалей нас, мы преодолели себя. Мы знали, на что идем…»
«Не будь этого островка и этой крепости, возможно, и Петербурга бы не было…»
«А русские не вышли бы к морю Балтийскому, не прорубили бы окно…»
«Не пригодились тут награды… Не пригодились…»
«Прощай! И помни: я преодолел себя!..»
…Открытая дверь.
Окно.
Пять железных прутьев…
Федору сделалось холодно, жутко. На мгновение показалось, будто сейчас и впрямь кто-то подойдет сзади, из коридора, и захлопнет дверь.
Вошел отец:
— Ты обратил внимание — у многих камер установили портреты бывших узников, раньше их не было… Феденька, что с тобой, ты побледнел…
— Больше не хочу, — торопливо проговорил Федор и выбежал на крыльцо, на солнце.
3
Егор в тюрьму не входил, стоял возле серенькой клумбочки, поросшей мелкими, блеклыми травинками и цветами. Увидев брата, глухо поинтересовался:
— Что, не понравилось? Жутко, да?
— Жутко, Егор, ты прав. Но тем, кто знали, что попадут сюда, тоже было жутко? Ведь было? Хотя бы этому Морозову?
— Еще бы! — сказал вышедший на крыльцо Рудольф Максимович. — Мы с тобой увидели просто тюрьму, просто здание без «обслуживающего персонала». А тут был такой «персональчик», такие гады — злее этих камер и решеток.
— И все равно у каждого узника оставалась своя линия?
— Да, сынок, но это уже не просто «линия», это — подвиг!..
Прошли еще немного и свернули вправо. В толстой стене — вход во дворик. В конце его, на высокой каменной стене — черная мраморная плита с барельефом. По сторонам плиты — два деревца: яблоня, тоненькая, высокая, будто неизлечимо больная, и бледно-зеленая елочка с коротенькими редкими иголками — сюда почти не заглядывало солнце.
«Здесь 8 мая 1887 года царским правительством был казнен брат В. И. Ленина революционер-народоволец Александр Ильич Ульянов».
Отступил на шаг, заново вгляделся в яблоньку, елочку, в черную плиту. И защемило в груди от боли, что здесь был убит хороший человек.
Федор помнил из литературы, как это было, и не утерпел:
— Александр Ульянов перед судом отказался от защитника, а на суде сказал: «Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать чем-нибудь…» Я забыл, что именно здесь его казнили. Приговорили к повешению, но потом «сжалились» и расстреляли… Как мало я знаю про это, про все…
Они покинули дворик, и, прежде чем отправиться дальше, Федор взглянул в угол крепостного двора — двое рабочих продолжали пилить, а третьего все еще не было. «Если это действительно Арик, попытаюсь с ним поговорить. Посмотрю, как он себя поведет. И если он…»
Дальше мысль не шла. Модель будущего поведения не создавалась. Прикусив губу, Федор плелся за братом, проклиная свою нерешительность и малый ум.
— Все, дядя Рудольф, осталось только про эту войну. Или в другой раз?
— Про эту войну рассказывать сложно, мы только самую малость… Тут наши войска с сорок первого года по сорок третий обороняли Орешек. Это были не просто войска, это были воины Первой дивизии НКВД — по-теперешнему, Министерство внутренних дел.
— Разве дедушка служил в милиции? — удивился Федор.
— Нет, ваш дед служил на Балтийском флоте, в морской батарее, которую вместе с орудиями послали на помощь гарнизону Орешка в октябре сорок первого года. Почти отрезанный от своих, почти без помощи и подкрепления, опухший от голода и державшийся на одном хвойном отваре, гарнизон крепости стоял насмерть и не дал фашистам форсировать Ладожское озеро и Неву в районе Шлиссельбурга. По защитникам крепости били из пушек и минометов, поливали пулеметным огнем, забрасывали бомбами с самолетов, но гарнизон стоял… Ваша бабушка Аня рассказывала, что во время войны, часто по утрам, из поселка было слышно, как на том берегу, где теперь город Петрокрепость, фашисты заводили веселую музыку и объявляли в громкоговорители: «Эй, рус, мы сейчас кушаем колбасы и пьем вашу водку, а вы кушаете очистки…» И тут же начинали лупить снарядами в такое время, когда точно знали: обессилевшие от голода люди идут на работу… Видел у шоссе зенитку? Бабушка Аня говорила, что во время войны туда наши «катюшу» поставили и только немцы начнут стрелять или хвастать по радио, как они жрут свои колбасы под нашу водку, «катюша» ка-ак врежет — сразу умолкали. А «катюша» сделает залп и отъедет в сторону, так что фашисты лупят из пушек и минометов туда, где ее уже нет… Умная была «катюша», предостерегала фашистов: мол, давитесь колбасой, бандиты, но лишнего не болтайте!
