«Сегодня я знаю, как с ним работать, — на отходах! Пусть он идет, а я встречу. В третьем раунде сам пойду, я бегал по утрам, у меня дыхания хватит… «Батя из Антарктиды возвращается…» Я же знал, что у него батя ходит в Антарктиду, но почему именно сегодня укусила меня эта фраза? Что в ней особенного?..»

— Слабоват трудовичок, — сказал тренер о боксере из «Трудовых резервов», — оба слабоваты, как им удалось проскочить в финал?

Повернулся к Федору, чуть слышно заговорил:

— Давно хочу спросить: как твои отношения с отцом?

— Никак. Я его целую жизнь не видел, — весело отозвался Федор, зная, что Виктор Кузьмич перед боем всегда задавал какие-нибудь «не те» вопросы — снимал напряжение.

— Плохо, брат, у отцов есть нечто такое, что передается сыну незаметно и не вдруг, а годами, десятками лет. А потом это незаметное становится необходимым стержнем…

— Знаю, знаю! — засмеялся Федор, обнимая Виктора Кузьмича за плечи. — Вы специально придумали тему, чтобы я не мандражировал, верно?

— Помню, я был еще пацаном, — не обратив внимания на его слова, продолжал Виктор Кузьмич, — отец уехал за Урал — искал там полезные ископаемые, а я с матерью и младшим братом Эдиком жил в Пушкине, рядом с парком. Старшие пацаны стали учить меня бросать камень не «по-девчоночьи», как я бросал, а «по-мужски». Долго учили, показывали, как размахиваться, как руку сгибать, как ноги ставить, — ничего не выходило. Я жутко переживал, что такой неумеха. Приехал отец, пошли мы с ним в парк, я там начал шишки бросать, а он посмотрел и говорит:

— Не так, сынок, нужно с захлестом!..

Только одно слово сказал, а затем бросил шишку. И все. И у меня получилось. До сих пор чувствую, будто весь он в ту легкую минуту передался мне.

Виктор Кузьмич посмотрел на Федора — понимает ли? Но тот сидел не шелохнувшись, смотрел на ринг. Моргнул и как бы между прочим сказал:

— Отец — это хорошо… Коля Груднев побежал своего встречать. Но это хорошо, когда он есть. А мне безразлично, мама рассталась с отцом, когда мне было семь лет. Потом они пытались наладить, вернее, отец пытался, но ничего не получилось. Даже теперь я толком не знаю, почему они расстались… Вскоре мама замуж вышла за военного летчика, и отец даже писем не присылал. А когда отчим разбился, он приехал.

— Ты разговаривал с ним?

— Нет. Я ушел из дому. Может, даже месть была, не знаю.

— Месть отцу?

— Я ведь помню, как завидовал пацанам, у которых были отцы… В школе один гаденыш издевался, был старше меня и вечно — со своими «мальчиками». Я ничего не мог сделать, я превратился в жалкое существо, в самого несчастного школьника на свете. Потом он бросил школу и куда-то исчез — говорили, подался на стройку, где-то под Ленинградом. Я долго его не видел. А сегодня встретились — маленький, хилый, без слез не взглянешь…

— Ты считаешь, отец мог вступиться за тебя?

— В том-то и дело, что не мог, он мне был нужен для другого…

К ним подбежал Володя Дубинский, попросил тренера, чтобы тот разрешил ему посекундировать Бардина, но Виктор Кузьмич отказал — у Бардина сложный противник.

— Все, пора, — сказал он Федору. Перекинул полотенце через плечо и пошел по проходу. Федор двинулся за ним и неожиданно увидел Митько, а рядом с ним — кто бы мог подумать! — пристроился Арик. Оба молчали, смотрели на сцену.

— Твой Митько! — шепнул Дубинский.

Федор хотел пройти мимо, не собираясь разговаривать с противником до боя, — все слова в такую минуту покажутся фальшивыми, кроме того, Митько — признанный лидер, и, разговаривая с ним, ты себя почувствуешь так, будто просишь в долг. Но Митько сам повернул голову и посмотрел на Федора. Его продолжительный взгляд был внимательным и чуть-чуть насмешливым. Легонечко задел коленом Арика, тот встрепенулся и тоже посмотрел на Федора. И сострадательно произнес:

— Шел бы ты домой, Федя, а то мне страшно за тебя.

Митько смотрел на него, потом переводил глаза на Федора, и было видно, как в этих глазах вспыхивали радостные огоньки. В Опалеве росла ненависть к Арику: раньше этот удалец сам расправлялся с теми, кто послабее, а теперь находил самых сильных и грозил уже не своими кулаками.

— Ринг покажет, — сказал Федор и сразу возненавидел себя за эти слова, потому что все-таки поддался на провокацию.

— Можно и вне ринга попробовать, — засмеялся Митько.

— Вне ринга попробовать, ох-хо! — бесстыдно веселился Арик, восхищенный ответом своего кумира.

— Вне ринга пробуют только петушки и хулиганы, — сказал Федор. — Особенно когда кучей на одного.

— Неужели? — сделав серьезную мину, поинтересовался Митько. Арик высокомерно вскинул глаза, и Опалев почувствовал, что этот посторонний в одно мгновение разрушил их с Митько товарищеские отношения.

«Надо выиграть! Только так можно заставить поджать хвост этого подлипалу. Если проиграю, то проиграю уже не одному, а сразу двоим: и Митько, и Арику».

Федор взглянул на ринг и двинулся к раздевалке. До боя оставалось пять пар, надо начинать разминку. В левую дверь с коричневой сумкой через плечо вошел Митько. Его и сюда сопровождал Арик.

2

Переодеваясь, Федор замечал, что на него поминутно взглядывает Арик, будто шпионит, стараясь не пропустить ни одного движения своего подопечного. Каждый раз при этом он делился своими наблюдениями с Толиком Митько, пока тому не надоело, и он, небрежно взмахнув рукой, оттолкнул Арика.

Федор усмехнулся, поняв, как сложна роль у подлипалы, и отошел в дальний угол. Он готовился к своему очередному бою, он верил в успех, в свою победу. Шуточное ли дело — он готов выйти против одного из сильнейших боксеров страны! А ведь совсем недавно, каких-нибудь три года назад, он думал о себе, что родился неумехой и трусом. Этому было много подтверждений: в ясельном возрасте любой карапуз мог отнять у Феди погремушку, в детском саду не только мальчишки, но и девчонки частенько поколачивали Федю за то, что он всегда один: ни с кем не играет, не бегает, не дерется, сидит в уголочке и дрожит, будто замерзает, а если не дрожит, то держится за руку воспитательницы и ходит с ней, как привязанный.

Его бы с шестилетнего возраста, когда он с матерью и отцом, с бабушкой Анной и дедушкой Максимом жил на Ладоге, в спорт отдать, чтобы научился там управлять телом и мыслями, а мама — солистка Ленконцерта, выступающая в ленинградских кинотеатрах перед началом вечерних сеансов, — скрипку приобрела, в поселковую музыкальную школу направила. Пригрозила: «Если не будешь заниматься, то, во-первых, каждый день станешь мыть грязную посуду, а во-вторых, два раза в день подметать и убирать квартиру!»

Отец пробовал защитить сына, даже поговорил с тренером по гребле, чтобы тот взял Федю Опалева в секцию, но мама для начала устроила скандал минут на сорок, а затем пригрозила: «Или ребенок будет заниматься скрипкой, или развод!»

Федя пошел в музыкальную школу. Но не прошло месяца, как он забросил скрипку под кровать, отправился на кухню, встал к раковине и взялся за тарелку… Мать страдала. Мать пыталась вразумить его: «Ну представь, представь, сынок, такую картину: собрались гости — красивые, умные, интеллигентные… Праздник, смех, веселье, и вдруг кто-нибудь скажет: «А ведь Федор у нас музыкант, давайте попросим его сыграть…» И ты встаешь, берешь инструмент и… все затихают, все внимание тебе — а там и молодые люди, и девушки!.. И вот ты берешь скрипку и… Представляешь, как это возвышенно и прекрасно: звучит музыка!..» — «А если не попросят?» — тусклым голосом спрашивал сын. «Что не попросят?» — «Ну, сыграть не попросят, что тогда?..»

Мать рыдала.

«Пойми, Тоня, многие взрослеющие люди боятся своей незаметности, но страдают не оттого, что не умеют играть на скрипках, а оттого, что к восемнадцати — двадцати годам ни черта не умеют своими руками, а значит, ничем в себе не дорожат, — пытался разговаривать с женой отец Федора. — Годы и годы кладут на то, чтоб одолеть сольфеджио и выучить пару «чижиков-пыжиков», а эти годы отпущены для другого, для того, чтобы сделать характер, чтобы научиться колоть дрова, класть кирпичи, сработать своими руками яхту или хотя бы лодку, посадить десяток деревьев, чтобы, проходя мимо, радоваться, глядя, как они поднимаются и крепнут вместе с тобой, жалеть их и оберегать!.. Потому-то многие норовят в дефицит обрядиться, чтобы уж если ни черта не иметь в себе, то хоть — на себе…»