«Запечатленный труд» хотя и взволновал его, вскоре истерся из памяти, забылся, как забылись и другие книги, в которых упоминалась Шлиссельбургская крепость.

«Жаль, мало моих знаний про эти места, про Орешек… Столько всего тут было, столько истории… Моя родина!..»

Обогнули мысок и вошли в крохотную бухточку — неожиданно здесь оказалось безветренно, тихо. Федор вышел на берег, огляделся. Из-за остренького мыска, вздуваясь и пенясь, неслись высокие волны. Их мощным потоком гнало в Неву, на миг они приостанавливались, отбрасывая назад белые пенистые гребни, будто хотели удержаться, зацепиться за каменный остров, чтобы вернуться в родную Ладогу, но нет, не вернуться им, как ни старайся: течение с водоворотами, с бурунами уносило их дальше и дальше. Вода здесь была похожа на ртуть — холодная, тяжелая, резко блестевшая на солнце. Федор вздохнул и поежился от пронизывающего ветра.

— Замерз? — спросил отец и бережно обнял его за плечи. — Запомни: ты стоишь на месте, с которого твой дед Максим осенью сорок второго года в составе батальона десантников ходил в атаку на Петрокрепость, занятую фашистами. Они долго готовились к броску на тот берег, скрыто от врага переправили сюда лодки…

— Но пошли не с этого места, а слева, со стороны озера, — подсказал Егор. — Лодки с десантниками в большом секрете ночью вышли из-за крепости и стали пересекать левую протоку. И только выплыли на середину, а немцы как осветят их ракетами, как откроют огонь… Мне сам дедушка рассказывал, мы с ним часто здесь бывали.

Рудольф Максимович кивнул, соглашаясь с племянником.

Федору захотелось побыть минуту-другую на краешке островной земли, подумать о себе и о тех, кто бился тут насмерть военной порой. Ему всегда казалось, что все самое лучшее, самое значительное происходило давным-давно, когда его еще не было на свете, а ему теперь оставалось лишь представлять, как бы это было при нем, если бы и он жил в то время.

— Можно, я постою? — спросил он тихо, будто обращался не к отцу и Егору, а к самой крепости.

— Постой себе, если надо, — сказал отец, замедляя шаги.

Федор вгляделся в ладожскую воду, поднял глаза на другой, петрокрепостной берег: там широко, разнообразно теснились дома, деревья, мелкий заводишко с высокой железной трубой — все неброское, будничное, будто самой природой сотворенное в этом ныне тихом уголке российской земли.

«Сплавать бы туда, поглядеть на город, где в войну были немцы… Что их к нам принесло?» — подумал он и в этом «принесло» ощутил холод неизвестного ему, враждебного мира. «Теперь там нет фашистов, их прогнали. А тогда они лупили из пушек и минометов сюда, где я стою…» Он легко представил, как на землю надвинулась мгла, опустилась ночь… послышался притаенный шелест лодки по песку, нешумные всплески весел — будто на прибрежную траву набежала мелкая волна… Федор в лодке вместе с другими бойцами переплывает бурную невскую протоку, чтобы выйти на берег, где затаился враг. В одной лодке с ним — дедушка Максим, отец, Егор… Короткие шлепки волн о лодочные борта, дедушкин шепот: «Держись, Федя, скоро доплывем!.. Прогоним немца от наших древних стен!..» — «Держусь, дедушка… Прогоним!..» — шепчет Федор, пугаясь, что враг услышит его ответный шепот… Что-то грозное стукнуло впереди, затрещало, зашипело — и черное ночное небо рассекли сразу три кинжала света. Огонь метнулся над водой, выхватывая из темноты лодки с бойцами. Ударили вражеские пулеметы…

«Мне сам дедушка рассказывал, я помню…»

— Ну что, ребята, пойдем дальше? — услыхал Федор голос отца.

С его голосом вернулось солнце, старая крепость, невская синяя вода…

Егор и Федор взбежали на крутой берег к крепостной стене. Аквалангисты за ними не пошли, они уже были увлечены работой — доставали из катера маски и ласты и все это весело раскладывали на песке.

2

Егор на правах хозяина шел немного впереди, сосредоточенно молчал, и Федору все время казалось, будто он хочет что-то спросить, но стесняется. Когда Егор поднял с тропы круглый серый камешек и молча метнул в воду, Федор спросил:

— Как живешь, как успехи?

— Ну, в общем, неплохо, сам видишь, — покивал он головой. И, преодолевая стеснение, спросил: — Федя, у тебя девушка есть?

Вопрос был неожиданный, но не трудный. Федор положил руку брату на плечо, просто ответил:

— Да… Алей зовут. Это — человек, Егор, честное слово!

Слетев с высоты, на тропе подрались два воробья. Тут же вспорхнули и скрылись за серой стеной.

— Жаль, что она не приехала, тут столько всего, правда? — Егор окинул взглядом стену и ладожский простор. И, мельком взглянув брату в глаза, весело добавил: — У меня тоже есть, Галей звать… Похожие имена, правда? Давай как-нибудь их познакомим?

Вроде бы ничего особенного не сказал Егор, а Федор почувствовал, что с этой минуты он будет ему не просто братом, но и другом.

Федор не успел ответить, их догнал Рудольф Максимович.

— Откуда начнем? — спросил он Егора. — Может быть, с Королевской башни?

Втроем двинулись по высокому берегу среди густой, по пояс, травы. Справа — темно-синяя, почти черная вода, слева — серовато-бурая каменная стена.

— Как закончился десант в Петрокрепость? — спросил Федор.

— Трагически для гарнизона Орешка, — сказал отец. — Многие десантники были ранены и убиты. Максим Николаевич оказался в числе уцелевших, но тяжело ранен, и ему отняли ногу… Все же главного фашисты сделать так и не смогли, Орешек устоял! Когда наши войска освободили на том берегу Шлиссельбург — Петрокрепость, то в развалинах церкви обнаружили мешок с гитлеровскими крестами — не пригодились тут награды немецким воякам…

Федор повернулся лицом к левой протоке и вспомнил деда — более сорока лет дедушка Максим прожил с одной ногой — с самой молодости до последних дней.

— Не будь этого островка и крепости, возможно, и Петербурга бы не было, — сказал Рудольф Максимович.

— А русские не вышли бы к морю Балтийскому, не прорубили бы окно в Европу! — добавил Егор.

— Так уж? — не поверил Федор.

— Похоже, так! — подтвердил отец. — Я где-то читал, что этот клочок земли впервые упоминается в старинной Новгородской летописи, кажется, тринадцатого века. Новгородцы в то время воевали с финнами, а финны, как известно, тоже драться умеют, и русские в тех боях потеряли много своих воинов. Пришлось отступить, укрыться на этом островке. Оказалось, хоть и невелик островок, да важный по своему местоположению — спереди Ладога, слева — протока, справа — протока, а позади — Нева. Попробуй достань!.. Только недолго пришлось им владеть островком. Явились шведы и завоевали остров. Они же и назвали его островом Ореховым. Наверное, за форму острова, он ведь действительно похож на орех.

— Или потому, что он им трудно достался.

— Возможно, возможно, — подтвердил Рудольф Максимович. — Только новгородцам стало жаль потери, снарядили они боевые ладьи и двинули их на шведов. Но те боя не приняли, а пустились на лодках вниз по Неве к своей крепости Ландскроне. Уж не помню, сколько они там дрались, только русские одолели Ландскрону и погнали шведов дальше. Так что Ореховый остался за новгородцами. Через несколько лет внук Александра Невского, великий московский князь Юрий Данилович, построил на Ореховом город. Так здесь и появился наш удалой Орешек.

— А послы шведского короля чуть не померли со страху, увидав, что тут стоит такой Орешек — ого-го! — выпалил Егор, словно бы он сам возвел эту крепость, своими руками.

Ступая по древней земле, Федор изредка прикасался ладонью к шершавым кирпичам высокой, освещенной солнцем стены и с сожалением думал, что живет он неправильно, что, случись ему рассказать о своем городе, о Ленинграде, — и не расскажет, как они, не сумеет. Он лишь глазами знает свой город, а душой и мыслями не постиг. «Что я вообще постиг? Разве я постиг жизнь своих родителей, разве я понимаю, каково им, разъединенным?.. Или Виктора Кузьмича?.. Или, может быть, Алю?.. Я учусь у них, а знаю ли я, что у них на душе от встречи со мной?.. Я собственным телом занят, только тело тренирую и в конце концов когда-нибудь одолею Митько… А что же душа?!..»