— Тебе кого?
— Надежду.
— Неплохо для начала, а мечту не нужно?.. Входи.
Из комнаты выскочила Надя, на ней был голубой халат и желтые шлепанцы. Волосы она держала обеими руками над головой, пытаясь обуздать их черной лентой. Наконец ей это удалось, она бросила их за спину и, подбоченясь, произнесла:
— Часы бегут, и дорого мне время — я здесь тебе назначила свиданье не для того, чтоб слушать нежны речи…
В этот миг из-за двери высунулась голова в большущих очках — Федор увидел высокую, тощую девицу в бледно-сером платье.
«Это и есть Мечта!» — мысленно улыбнулся он и обратился к Наде:
— А дальше?
Надя рассмеялась:
— Молодец, что пришел! Знакомься: это — Александр, он же Саня, он же Лжедмитрий, который всем говорит, что я — его невеста, и все этому верят. К сожалению, я тоже. А вообще он начинающий писатель и переводчик, то есть пишет мало и плохо, но зато, бумаги Переводит!.. Не обижайся, голубчик, я шутя. Кстати, он же заядлый парусник и занимается в секции под руководством твоего папы. Они уже не раз ходили по Ладоге, даже на Валааме были, и собираются снова… Это моя подруга Сонечка, она художница, учится в Мухинском училище и мечтает после окончания поехать в Алма-Ату на киностудию «Казахфильм». А это, — показала на Федора, — мой двоюродный брат, и он у нас не был… сколько ты у нас не был?
— Девять лет.
— Вот, он не был у нас девять лет, представляете, сколько мы потеряли?!..
Саня протянул руку и повел Федора в Комнату. Сюда пришла и Сонечка, остановилась посреди комнаты, внимательно разглядывая гостя, и села на диван.
* * *
В комнате был большой стол, на нем лежали книги и листы с напечатанным на машинке текстом. Поверх листов — две шариковые ручки; на окне — голубые шторы, свисавшие до пола; на стене — два портрета: на одном — седовласый человек в пенсне, на другом — молодая женщина с тонкими чертами лица и глубокими темными глазами.
— Наденька завтра в Ялту едет, может, плавать научится, или что, — тихо начала Сонечка.
— Учиться плавать нужно в детстве, когда страх чего-то не уметь выше страха помереть, — произнес Саня.
Вошла Надя, она уже успела переодеться: теперь на ней были черные вельветовые брюки и черная кофта с длинными широкими рукавами. Присела на краешек стула, отчего-то вздохнула и обратилась к Федору:
— Пожалуйста, расскажи нам о себе.
Федор пожал плечами, испуганно взглянул на Сонечку, будто просил помощи.
— Ну, ты в школе учился, или что? — спросила она. — В какой класс перешел, в десятый? А кроме школы чем-нибудь занимался, может, рисованием, пением, или что?
— Спортом.
— Вот, уже интересно. И какие-то результаты есть?
— Недавно стал вторым призером первенства Ленинграда по боксу.
— Я так и знала! — трагическим голосом произнесла Сонечка и забилась в угол дивана. — Чудеса в гостиной!
Федору показалось, будто она смеется над ним, но, взглянув в ее лицо, почти половину которого занимали очки, на ее длинные руки с тонкими пальцами, вспомнив ее такое необычное и постоянное «или что», он понял, что она дружески помогает ему войти в новую для него компанию.
— У меня еще вопрос: скажите, Федя, и вы могли бы, например, на улице победить хулигана?
— Мог бы, только…
— Понимаю, — остановила Сонечка. — И все же объясните, пожалуйста, для чего занимаются спортом? Для чего эти рекорды, гонки, турниры, или что?
Федор опустил глаза. Действительно, для чего все это, если не иметь главного результата, не спортивного, нет, а главного… какого он не добился тогда, в магазине?
— Я скажу! — встрепенулся Саня. — Для того, чтобы у человека все оставалось на месте: голова, руки, ноги — и все нормально действовало, работало. А если серьезно, то чемпионы и рекордсмены показывают обывателям, что можно сделать с собой, чего можно достичь…
— А если не покажут, то все, да? Вот, например, сколько бы кто-то ни прыгал в высоту — два метра или даже три, — я как прыгала в школе восемьдесят сантиметров, так и теперь прыгну, а то и меньше. Ведь оттого, что кто-то прыгает на два метра, я же свою высоту не увеличу? Зачем он тогда прыгает?
— Но ведь оттого, что ты прекрасно рисуешь, я же все равно рисовать не умею, или что? — передразнил ее Саня.
— Не груби, — вступила в разговор Надя. — Я хочу понять другое… Для меня человеческое лицо священно, а по нему так бьют, так бьют!.. Я видела по телевизору…
— Значит, есть что-то важнее, чем лицо, — усмехнулся Саня.
Федору захотелось объяснить, для чего приходят в спорт, для чего он сам занимается боксом; он еще не знал, о чем будет говорить, но и остановиться уже не мог. И неожиданно для себя вдруг сказал то, чего на самом деле не было, но что должно было быть:
— Недавно я с Алей зашел в магазин… там ее пытались обидеть, но я заступился. Теперь я благодарен боксу за то, что не оказался трусом…
Он еле выговорил последние слова, но увидел, что ему поверили, и теперь не нужно спорить, для чего люди занимаются спортом, — конечно, для того, чтобы быть людьми, и уж если иметь лицо, то настоящее, человеческое… Не для себя, не для собственной славы сказал он неправду, а для славы бокса, для спорта вообще, и пусть они его простят!..
* * *
Некоторое время все четверо молчали. Но вот Сонечка поднялась, отошла к дверям. Вскинув голову, вдохновенно произнесла:
— Это замечательно! Это самое большое удовлетворение — увидеть, как при тебе наказан твой обидчик!
И вдруг глаза ее наполнились слезами, она поднесла руки к лицу и отвернулась к стене.
— Соня, голубчик мой! — встревожилась Надя, бросаясь к ней. Обняла за плечи, усадила на диван. — Тебя расстроил этот мальчишка? Не слушай, он чепуху несет, не стоит расстраиваться из-за чепухи.
— Нет, он прав, — сказала Сонечка. — Помнишь, я зимой ходила с огромным синяком? Так стыдно было… Я всем говорила, будто упала со стула, вворачивая лампочку. Даже себе не признавалась, как это было на самом деле. И тем более никому другому. Боялась…
— Да что же с тобой было? — спросила Надя, улыбаясь, но уже начиная переживать вместе с Сонечкой.
Сонечка поправила очки, снова села на диван. И стала рассказывать, как прошлой зимой ей часто приходилось ездить в Гатчину к заболевшей сестре. Однажды вернулась поздно, сошла с электрички — темно, снег под фонарями блестит, на улице — ни души. Сначала хорошо было: тихо, ясно, звезды на небе сияют. Уже магазин миновала, почти к дому подошла, и тут сзади — шаги. Слышно, не один человек, а несколько. И снег поскрипывает царапающим стеклянным скрипом. Она быстрей — и шаги быстрей, уже бежать стала, а тут сзади — хвать ее за плечо. Повернулась — здоровенный парень держит за руку. Стала соображать, что на разбойника не похож: модный полушубок, шапка из бобра. За ним — еще двое, чуть поотстали, наблюдают издали. Парень спросил, куда она бежит. Ответила как можно дружелюбнее и сумочку за спину спрятала, будто в сумочке кроме носового платка, проездного билета, туши для ресниц и двух рублей с мелочью спрятаны невесть какие драгоценности. «А что ты сумочку прячешь?» — спросил — и вдруг коротко, без замаха ударил в лицо: очки — в одну сторону, сама она — в другую и поползла на коленях, сумку оставила, руками шарит в снегу — очки ищет, хотя не нужны ей в эту страшную минуту очки.
— Какой ужас! — сказала Надя.
— Ой, как плохо тогда было, даже показалось, что это и есть война, или что?.. А он — мой палач и убийца… думаю, почему он меня ногами не бьет, ему так удобно подфутболить мою голову. И тут слышу: «Держи, ангел». И протягивает очки и сумку. А когда я, шатаясь, встала, он пальто начал отряхивать, под руку взял и к дому ведет. Крикнуть бы, позвать на помощь, а чувствую, не крикну, не позову, потому что соображать перестала…
— А я бы кричала, — сказала Надя. — Такой бы крик подняла!
— Я же говорю, что после этого удара будто окаменела, будто кукла: ноги переставляю, а кругом и внутри все пусто и слепо. Он подводит меня к самому дому, к парадному, в подъезд входим, следом те двое плетутся — по шагам слышно. Он останавливает: «Ну, врезать еще разок?..» Я хочу сказать, что меня еще никогда не били, что я в школе хорошо училась, стенгазету делала и что меня все любят, хоть я и некрасивая, и что рисовать умею… В общем, все-все, только чтобы он понял меня и пощадил. А вместо этого вдруг говорю ему: «Как хотите, мне безразлично — бейте, раз это вам просто…»
