— Как страшно, Соня…

— А он вместо того, чтобы ударить, говорит: «Видать, ты ничего, ангел, вижу, что зря тебя наказал. Ну, иди, больше тебя никто не обидит».

— Ты видела его после этого?

— Да, сам подошел. Подходит недавно — рубашечка оранжевая, джинсы — и спрашивает: мол, узнаешь, ангел? Я сразу узнала, но вида не подаю. «Крестный я твой, помнишь, зимой очки помог найти, которые ты случайно уронила?» Смотрит в глаза и улыбается — здоровый такой и даже красивый парень… А ты, Наденька, говоришь — лицо!.. Голову опустил и говорит: «Не поверишь, ангел, а я после этого много думал. Даже встретиться хотел, извинения попросить…»

Снова наступила тишина. Саня из угла скатерти сворачивал трубочку. Надя, съежившись на диване, обхватив себя руками за плечи, испуганно смотрела на Сонечку. И Федор смотрел на Сонечку, но думал не о ней. Он вспомнил слова отца про дедушку Максима: «Своя линия!..» А в чем эта «своя линия» для Сонечки? Что она может, если даже у нее будет «своя линия»?.. А моя «линия» — в чем?..»

Сонечка посмотрела Федору в глаза, чуть слышно проговорила:

— Пожалуй, теперь я знаю, для чего занимаются боксом…

Саня бросил закручивать скатерть. Мрачно спросил:

— Кто этот человек?

Но Федор не дал ей ничего ответить, он встал из-за стола, шагнул к ней:

— Хотите, Соня, я буду каждый вечер провожать вас домой? Не с вами, нет, я буду идти за вами на расстоянии, и когда подойдет к вам этот человек, подойду и я. И тогда посмотрим!

Она вскинула голову и удивленно, продолжительно смотрела на него.

— Зачем?.. Я никому не жаловалась и не пыталась свести счеты. По-моему, не важно — победить или потерпеть поражение, важно — каким образом распорядиться своим поражением или своей победой…

Она взглянула на часы:

— Мне пора, мама ложится рано, придется будить. Прими, Наденька, еще раз мое соболезнование, какие-то глупости я тут развела вместо того, чтобы поговорить о твоем дедушке.

Они порывисто обнялись.

— Можно, я вас провожу? — спросил Федор.

Она обернулась, не зная, что ответить, а Надя поторопилась сказать:

— Конечно, Феденька, проводи.

* * *

На улице Сонечка спросила, умеет ли он рисовать. Федор сказал, что у него не хватало терпения, всегда что-то мешало, отрывало, всегда было что-то важнее, чем рисование; а если он все-таки рисовал, то это были какие-то монстры, какие-то бронемашины, танки, самолеты, ракеты, и все это било, стреляло, взрывало… Мама говорила, что в нем свило гнездо примитивное мышление, ибо только примитивный человек может постоянно мыслить о войне, изображать войну и драку.

— А на уроках рисования в школе?

Рисование у них преподавал человек, который приезжал в школу на велосипеде, и этого было достаточно, чтобы ребята относились к нему снисходительно, как к мальчику. А при таком отношении чему они могли научиться? Многие мотали с его уроков, а если не мотали, то ничего не делали, в то время как сам учитель, не обращая ни малейшего внимания на постоянный шум и нерабочую обстановку в классе, увлеченно создавал мелом на доске какие-то особые, ни на что не похожие рисунки.

— Например! — поинтересовалась Сонечка.

Федор поднял с дороги камешек, сошел на обочину и стал рисовать.

— Я… КУБ… КОЛОС… — произносила она вслух то, что он рисовал на земле.

— Ну, да, — сказал он. — Оказывается, именно так, графически можно записать имя белорусского поэта — Якуб Колас.

Сонечка рассмеялась и похвалила учителя рисования:

— Он вас думать учил, а вы…

Тут она умолкла и, повернув голову, посмотрела мимо своего собеседника.

Федор оглянулся: к ним направлялись двое парней, с ними его познакомил Григорий на берегу. По тому, как напряженно вглядывалась в них Сонечка, Федор понял, что она их знает и ничего хорошего не ждет.

Первым подходил Судаков. Казалось, он не замечал Сонечки, а видел только Федора.

— А ты шустрый мальчик, не успел похоронить дедушку, а уж с местными девочками гуляешь! — говорил он будто весело, но глаза его по-прежнему смотрели холодно, неподвижно. И вновь Федору сделалось не по себе, но он резко спросил:

— Что это значит?

— Не пугайся, я тебя сегодня бить не буду. В день похорон…

— Это я тебя сегодня бить не буду! — сказал Федор.

— Ого, это уже интересно… Сонечка, иди домой, мы объясним приезжему…

— Нет, — сказала Сонечка, — мы шли вместе и дальше пойдем вместе. И хватит уже вам распускать руки.

Обернувшись к своему спутнику, Судаков что-то спросил, но тот чуть заметно крутнул головой:

— Ну их, пускай идут.

— Слыхали? Мой друг вас отпускает, не забывайте его доброту, но!.. Чтоб вместе я вас больше не видел, мне это не нравится.

«Вот минута, когда нужно быть решительным», — с дикой радостью и чувством свободы подумал Федор, понимая, что он в это мгновение навсегда освобождается от рабского страха. Он чуть сдвинул левую ногу и стоял, готовый к бою.

Но Сонечка взяла его за руку и, не оглядываясь, пошла с ним по улице.

Федор ждал, что парни бросятся вдогонку, но сзади было тихо.

— Это он?

— Нет-нет, — поспешно ответила Сонечка, будто ждала этого вопроса. — Его сейчас в поселке нет.

— Неправда, это он!

На этот раз Сонечка ничего не ответила, но когда они подошли к ее дому, она низким голосом, похожим на голос Федора, произнесла:

— «Это я тебя сегодня бить не буду!» — и тут же рассмеялась. — Вы настоящий парень, Федя, и я желаю вам всегда оставаться таким.

Федор чувствовал, что краска заливает его щеки, уши, он не понимал, за что его хвалит эта высокая, нескладная девушка в огромных очках.

— Вы тоже уезжаете? — спросил он.

Она не ответила, лишь подала на прощание руку и стала подниматься по лестнице, но тут же сбежала вниз и попросила:

— Не возвращайтесь прежней дорогой, идите здесь, мимо этого забора и сада, и как раз выйдете к Надиному дому, только с другой стороны.

— Хорошо, — сказал он и вначале направился туда, куда она показала. А затем вернулся и пошел прежним путем — по дороге.

«Если он там, мы поговорим, — думал он. — Если он там, мы попробуем договориться…»

Но улица была пустынна.

5

Проснувшись, Федор открыл глаза и увидел, как солнце краешком входило в окно, серебрились цветы на обоях. На перилах балкона, прикрыв глазки розоватыми веками, дремали два воробья.

В соседней комнате разговаривали мама и Тая. Мама рассказывала, как погиб Вячеслав Александрович. Федор приподнялся на локте, прислушался.

— Ему эскадрилью дали, счастливый был, все не мог нахвалиться своим подразделением. И тут же приступили к каким-то сложным полетам… Как мальчишка, все про свои секунды, про метры, про какие-то самописцы рассказывал — после этих самописцев им отметки выставляли: то «пятерку» принесет, радуется, то мрачный вернется — летали плохо. И вот добился-таки: эскадрилью объявили отличной!.. Все Федю на аэродром возил, хотел, чтоб к самолетам привыкал. А тут подошло время отпуска, ему подошло, а мне еще нет. Ну и поехал он к своей матери один. Мама его далеко живет, за Уралом. И случился в деревне пожар — как в точности было, не знаю, только бросился он в горящий дом спасать малышей, всех спас, а сам…

Она замолчала, а Федор, словно продолжая ее рассказ в своей памяти, вспомнил, как поздним вечером у них дома раздался телефонный звонок — резкие короткие сигналы. Мама сняла трубку, сказала «слушаю» и вдруг закричала: «Кто это?.. Кто со мной говорит?.. Когда это случилось?.. Да, еду!..»

Положив трубку, повернулась к сыну. Хотела что-то сказать, но уронила лицо на руки и зарыдала…

Так не стало у него самого большого друга — летчика Вячеслава Александровича…

— Что делать, что делать, что делать, хорошие люди не щадят себя, не щадят. Он других спасал, а сам погиб, бедный, — всхлипнула Тая. — Всех жалко, мне и тебя, Тонечка, жалко, потому как вижу, что любила ты своего летчика, любила и любишь… И Рудольфа жалко, маетесь врозь, а сошлись бы снова, то, может, и счастливы были… Ты не обижайся на меня, я по-своему думаю, как лучше…