Федор пожалел, что рядом не было Али. Он мысленно перенес ее с шумной улицы, по которой мчатся грохочущие машины и трамваи, сюда, на берег, и несколько мгновений вместе с ней следил, как по солнечной воде плывет красавец лось. Обидно было наблюдать это зрелище одному, без Али, и он, махнув лосю на прощание рукой, направился к машине. Взбудораженная было незваным гостем собачонка теперь, свернувшись колечком, лежала на песке. У сарая хлопотал Григорий — наливал из белой полиэтиленовой канистры бензин в плоский коричневый бачок.

— Уплыл? — спросил он, выпрямляясь и поднося к глазам руку. — Ага, во дает, уже до середины добрался! Тут наискосок до того берега километров пять-шесть будет. Как под мотором!.. Чай, неспроста сюда прибрел, может, подругу искал. Это он рискует здесь ошиваться, могут подстрелить, охочий народ всегда отыщется… Как-нибудь махнем с тобой за рыбкой?

Федор с недоверием посмотрел на него, ему показался таким симпатичным этот Григорий. Кроме летчика Вячеслава Александровича, у Федора не было близких мужчин, и когда Вячеслав Александрович погиб, стало казаться, что никогда уже он не будет иметь взрослого друга. Заметив на улице своего ровесника, идущего с отцом, Федор часто подолгу разглядывал их, ДВОИХ, и чувствовал, как жестокая зависть кусала ему сердце.

— Рыбка тут — высший сорт: лещи, сиги, а то и лосось. А еще бывает, что и царица форель, и сам царь осетр! Но это запретный плод. Впрочем, кто ходит у воды — попробует всякой рыбки…

* * *

На берегу появились двое — вынырнули из кустов, что подступили к самой воде, остановились. В руках у первого — какой-то куцый предмет, похожий на короткоствольную винтовку. Он вскинул ее, прицелился в лося и выстрелил — тут же отозвалось хлесткое эхо. Взвизгнула собачонка, бросилась наутек. Испугался и заплакал малыш у ног женщины. Медленно выпрямился над лодкой мужчина, погрозил парням кулаком. Только лось продолжал плыть, словно бы не слышал выстрела.

— Судаков и Циклоп припожаловали, — объявил Григорий. — Где-то мелкашный самострел откопали, чай, от такого баловства до беды недалеко.

— Зачем он в лося целил? — недовольно спросил Федор. — Ему что, делать нечего?

— Черт его знает, дурака… Эй, Сашок, почему ты здесь, кто машины моет?

Те остановились, долго смотрели на Григория, будто впервые видели, нехотя подошли.

— Знакомься, Федя: это — Саша Судаков, мой коллега по гаражу. Раньше тоже был шофером, а теперь…

— Не надо песен, — оборвал Судаков.

— Не надо так не надо, — согласился Григорий. — А тот — Витя Петроченко, по прозищу…

— Без прозвища, — перебил Судаков. — А машину свою паршивую теперь сам будешь мыть, понял? Я в отпуске.

Он вытащил из кармана мятую газету и завернул в нее самострел.

— Откуда ружьишко? — улыбался Григорий. — Чай, охотником стал?

— Тебя не касается, я в отпуске.

— Отпуск — хорошо, — не замечая вызывающего тона парня, балагурил Григорий. — Куда-нибудь собираешься или тут решил отдыхать? У нас тоже можно отдохнуть не слабей, чем в других знаменитых местах, верно?

Судаков уже не слушал. Повернувшись к Федору, лениво поинтересовался:

— На похороны прикатил?

Федору не нравился этот неожиданный Судаков, не нравилось, как он разговаривал с Григорием, как высокомерно справился о цели приезда. Было в нем что-то от Арика Александрова — нахальное, бесцеремонное. Можно не отвечать Судакову, открыть дверцу и сесть в машину: дескать, плевать я хотел на тебя, Саша Судаков, и думай обо мне как хочешь. Нужно было так и сделать, но рядом стоял Григорий, и Федор сказал:

— Мы не знали, что дедушка умер… А вы зачем в сохатого палили?

— Нехорошо это — не знать, что дедушка умер, нехорошо, — произнес Судаков, не обратив внимания на вопрос. Говорил он будто бы весело и даже добродушно, но глаза его смотрели холодно, неподвижно. И Федору стало не по себе от его слов, от взгляда и завернутого в бумагу обреза-мелкаша. Федор выдержал его взгляд и повторил вопрос. Вместо ответа Судаков отвернулся и сплюнул.

— Идем! — хлопнул его по спине Петроченко, и парни поплелись по берегу у воды. Когда они скрылись за кустами, Федор поинтересовался, кто этот Судаков и отчего он хамил.

— Конечно, хамил! — будто очнувшись, подтвердил Григорий. — Можно было и нам что-нибудь сострить не в его пользу, но нету смысла связываться с этим козлом. Мы с ним в одном гараже состоим, и счеты он не со мной сведет, а с моим МАЗом… Разве ж за всеми уследишь?

Федор с сожалением посмотрел на Григория. Он помог дядьке убрать мотор и канистру в сарай. Машина, сделав круг по берегу, покатила обратно, и только теперь он догадался, что привозил его сюда Григорий единственно из желания показать племяннику, сколь он самостоятельный и могущественный человек: дескать, все у него имеется для суши и для моря.

«Нет, дядя Гриша, не получилось твоей самостоятельности. И «Жигули», и катер тут ни при чем!»

— Кто же этот Судаков? — снова спросил Федор.

— Что о нем говорить! В гараже работает, ершистый чудак. Автомобильный техникум закончил, полгода на шаланде шоферил. Гаишники два раза подряд пьяным прихватили — отняли права. Слесарем быть отказался, машины моет; как он там моет, из шланга на колеса побрызгает — вот и вся мойка. Кажется, барменом хочет устроиться, но пока что не берут… Не цепляйся к нему, не надо.

— С чего вы взяли? — удивился Федор. — И не думал цепляться, полно своих забот.

— Ну и славно, а то мне показалось, будто между вами нехорошая искорка проскочила.

— Славно-то славно, а этот ваш Судаков с винтовкой разгуливает. Вы правильно сказали, далеко ли до беды?

— Черт с ним, не наше дело. Кто-нибудь в милицию заявит, тогда отберут, — проговорил Григорий и стал с большим вниманием вглядываться в дорогу.

Лес был пронизан солнечным светом. Березы чуть заметно покачивали густыми темно-зелеными верхушками. На шершавых, словно бы загоревших стволах молодых сосен трепетала под ветром тоненькая кора. И эта летняя, живая красота быстро успокоила Федора, обнадежила, что все будет хорошо.

Подкатив к своему гаражу, Григорий плавно затормозил:

— Иди покажись нашим дамочкам, чтоб не переживали, а я — мигом!

Федор поднялся по лестнице и позвонил, но ему не открыли. Когда появился Григорий с ключами и они вошли в квартиру, то увидели на столе записку, написанную рукой Таисьи Максимовны:

«Феденька и Гриша, мы не дождались вас, ушли к Опалевым. А вы, когда накатаетесь, или туда приходите, или дома ждите нас. Вернемся, когда сможем».

4

Федор давно понял, что Григорий — это человек, который прожил сто лет на необитаемом острове, лишенный человеческого общения, потому что он говорил, говорил, говорил, не слушая возражений, не стараясь понять, интересны ли собеседнику его речи, не замечая зевков собеседника и его слезящихся от скуки глаз. Он говорил о машине и бензине, о мозолях и помидорах, о гаражах и виражах, о манной каше и простокваше, и все ему казалось складно, «все путем».

Федор даже вздремнул под его слова, как под журчащий ручеек, и Григорий видел, что Федор дремлет, но продолжал говорить и говорить, и, проснувшись, Федор услыхал:

— Мужик-то я ничего, только болтун большой, не обращай внимания, слушай дальше… Поначалу я в этой комнате спал. А зимой дверь на входе заменили: ветер дует и дует, а она скрипит и скрипит — несколько раз вставал, закрывал плотнее, а жильцы идут, опять не закроют, опять скрипит…

От его нескончаемых речей Федор почувствовал себя плохо. К тому же он все время помнил, что его приглашала Наденька, и, не выдержав более, он встал с дивана, с хрустом потянулся:

— Пойду проветрюсь.

— Что ж, пойди, — рассмеялся Григорий. — Остальное я тебе потом доскажу.

Федор спустился во двор, не зная, куда идти, и, вспомнив, что Надя жила в шестнадцатой квартире, вошел в парадное, поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка. Дверь открылась — на пороге стоял высокий светловолосый парень лет двадцати пяти.