Была ли она когда-нибудь в самом деле свободна? Природа дала ей огромную силу, но лишила семейного тепла и самого обыкновенного детства, дав лишь странное и одинокое время. Она родилась за Великим Озером, а росла в степи и горах, но всегда чувствовала себя чужой и почти никакое место, кроме избы старого шамана, не могла назвать домом. Никого она не называла матушкой, не знала ни ласки, ни защиты от того, кто был ее отцом — он не любил, но и не обижал. Просто… не замечал. И стать пустотой для любящего и желающего любви ребенка было больнее всего.
Старик шаман приютил ее, когда она в очередной раз сбежала. Жить у мастерицы-пряхи было невыносимо: она взвалила на нее всю самую черную работу, за малейшие провинности била веретеном или скалкой, могла запереть в сыром и темном погребе. Однажды Зурха разозлилась и нечаянно обвалила крышу этого погреба — сила вырвалась наружу, не поддаваясь контролю. Чтобы не быть наказанной снова, она убежала в тайгу, не думая о том, что там с ней может случиться. Казалось — все лучше, чем здесь. В избу шамана она пришла сама, уставшая целый день скитаться, голодать и мерзнуть, думала, что дом пустой. Съела хлеб и рис, умылась водой из кадки, а потом уснула — и утром познакомилась с шаманом, которого потом стала называть «дедушкой». Он искренне привязался к маленькой непоседе, а она, так мечтавшая о любви без долга, полюбила старика, как родного. Он учил ее слушать и слышать, видеть не глядя, чувствовать то, что недоступно другим — она не знала, знания ли спасали ей жизнь или везение, но много раз впоследствии была ему благодарна.
Месяц в Ча Дзаронг, пролетевший, как один день, она тоже вспоминала с теплотой, хотя это было время не из легких. Монастырь расположился на такой высоте, что облака проплывали под ногами, а до неба, казалось, можно было дотянуться рукой. Три тысячи ступеней вели к его воротам, и каждый, кто поднимался по ним, оставлял внизу свою прошлую жизнь. Здесь царил холод Небесного престола, тишина храма, в котором не столько молились, сколько говорили с богами на равных.
Учитель, которого она зря боялась, оказался человеком удивительным. Он никогда не повышал голоса, никогда не наказывал, никогда не требовал невозможного. Но когда он смотрел ясным и спокойным взглядом, хотелось стать лучше, чище, тише.
«Самая главная сила, — говорил он, — не в том, чтобы менять мир вокруг. Что сделает капля воды большому океану? Сила в том, чтобы стать его частью, при этом не нарушая гармонии. Река течет не потому, что ты хочешь этого. Она течет, потому что такова ее природа. Ты можешь направлять ее, но не можешь остановить. Запомни это.»
Он мог сидеть неподвижно часами, закрыв глаза и слушая тишину, мог чувствовать боль дерева, когда ломается ветвь, и радость земли, когда идет дождь. Он учил ее смотреть на облака и понимать, какая будет погода. Он умел слушать, как никто другой: не осуждая, но и не восторгаясь излишне, только тихо кивал или задумчиво отводил взгляд, и по одному его жесту или промелькнувшей по бесстрастному лицу тени можно было понять, прав ты или нет.
«Все живое, — говорил он. — Скала живет своей жизнью, очень медленной, незаметной для нас. Ручей живет своей, быстрой и изменчивой. Дерево живет, огонь живет, металл тоже живет, как в боевых мечах, так и в ножах для резки по кости. Ты — часть этого мира, такая же, как они. Ты тоже живешь, пока не дойдешь до предела. А потом начнешь жить заново, и предел твой будет другим.»
Она помнила маленького мальчика Сангья, который привязался к ней, как младший братишка: таскал ей цветы — белые, мохнатые, похожие на звезды, они были такие нелепые, смешные и в то же время красивые [1]. Он садился рядом, пока она училась дышать и находить внутренний покой, тихонько, стараясь не мешать, он повторял ее позу, жмурясь и смешно надувая щеки от сосредоточенности. Он называл Учителя «папой», и это слово всегда отзывалось ей болью в сердце, хотя не должно было касаться ее саму. У нее никогда не было папы. Был отец, которого она почти не знала, который даже не пытался ее найти, когда она исчезла из его жизни. А папы — не было.
Она очень хотела остаться. Но данное слово было тогда дороже собственной жизни. Учитель об этом догадывался, поэтому не стал ни удерживать, ни уговаривать, только благословил ее в дорогу и сказал на прощание:
— Мы еще увидимся. У тебя большой путь, девочка, и великий предел. Но здесь ты найдешь то, что ищешь.
Она не поняла тогда, что он имел в виду — просто тепло попрощалась и ушла, только порой скучала по его бесконечной доброте, тишине и терпению. А теперь, сидя у окна в хорошем, но снова чужом доме на краю пропасти, начинала понимать.
Король пришел на закате, когда вершины горели розовым огнем, а небо над заливом начинало темнеть. Он был один, без свиты, без охраны, в простой темной одежде, какую носили богатые горожане: брюки чонгбен [2] и черный шелковый ратчатхан [2]. На поясе — один-единственный нож в упругих кожаных ножнах, расшитый золотом кошель с монетами, в руке — неизменный посох.
Зурха молча опустилась на колени и почтительно склонилась перед ним, сложив руки лодочкой. Но не было в ее движении ни подобострастного подчинения, ни страха — лишь равнодушное, но необходимое уважение к правителю чужой земли.
— Можно войти? — спросил король.
— Каждый дом здесь принадлежит вам, Ваше Величество, — откликнулась девушка, не поднимая головы. — Вы можете входить, когда захотите.
— Это твой дом. Я отдал его тебе, — поправил он. Вошел, огляделся, сел на скамью у стены, напротив нее. — Встань, пожалуйста. Как видишь, здесь нет короля.
Зурха поднялась и послушно встала напротив, по-прежнему не поднимая головы. Рыжий локон, выбившийся из небрежного узелка, игриво упал ей на лоб, но она не обращала внимания и безразлично смотрела себе под ноги.
— Кто же вы? — прошелестел ее голос.
Король помолчал, глядя в окно на алеющие горы. Отсюда, с края ущелья, было слышно, как далеко внизу грохочет по камням река, впадая в большую воду, и как шумно дышит море, налетая на прибрежные камни.
— Мое имя Чан Катри.
— Зурха. «Зурхэ» на салхите означает «сердце», — добавила она, помолчав и вспомнив Миргена. Как смело он стоял перед королем и как испугался, когда их снова разлучили. Она знала, что он не испытывал к ней ничего похожего на то большое чувство, о котором принято молчать, но также знала и то, что они оба привязались, как друзья.
— Красиво здесь, — проговорил король, отведя, наконец, взгляд от окна и моря с парящими в туманной дымке скалами. — Я сам выбирал этот дом. Думал, тебе понравится.
— Мне нравится, — согласилась Зурха. — Благодарю вас, Ваше Величество.
— Но мне сказали, что ты просидела три дня, отказываешься есть и гулять, даже своих друзей не хочешь видеть и зачем-то прикидываешься больной. О чем думаешь?
— О себе, — ответила девушка просто. — О том, что привело меня сюда.
— И что же привело? — прищурился он. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Было поздно бояться и уворачиваться.
— Вы знаете. Сила, которую все хотят использовать. Страх, который я вызываю у других. Одиночество, которое всегда останется со мной.
— Расскажи мне, — попросил он. — Об этой силе и о себе.
Ночь уже поднималась из глубины ущелий, неслышной поступью взбираясь по склонам, и ее черный бархат стирал с земли и неба все цвета и краски. Алый закат растворился в синей мгле, море почернело, скалы проткнули туман резкими темными очертаниями. Город засыпал, не шумели дети, не кричали торговцы, и только море сонно бормотало сказки песку и камням.
И Зурха рассказала — не потому, что он был королем и мог приказать, а потому, что давно уже ни с кем не говорила по-настоящему. Сперва запинаясь и умолкая надолго, она сожалела о матери, которую не помнила, снова переживала боль и обиду на отца-охотника, который приходил, равнодушно смотрел на нее, как на пустое место, и уходил снова, о старухах, которые шептались при виде ее. О монастыре Ча Дзаронг, о трех тысячах ступеней, об Учителе с глазами, полными покоя, о маленьком Сангья, который называл Учителя папой и ничего не боялся, потому что не знал, что бояться стоит.
