— Август скоро закончится, — отец закинул руки за голову, глядя в низкое небо, подернутое облачной дымкой, уже не летней, но еще и не предвещающей холода. — Ты придумал, что будешь делать? Поедешь в город?

— Нет, — закинув ногу за ногу, парень сунул в рот веточку земляники. — Город не для меня. Я не хочу отсюда уезжать. Здесь моя тайга, мои горы. И вы с мамой.

— Да мы вроде не старики еще, — усмехнулся отец. — Справимся как-нибудь. Справились же, пока ты два года в Тхаде учился.

— В Тхаде хорошо, там солнце, тепло, храмы красивые, фруктов много, — задумчиво проговорил парень. — Но мне здесь лучше. Люди везде болеют, а в городе врачей и без меня достаточно. У всех опыт, квалификация, клиники свои и знакомства до самого президента. А здесь — понимаешь? Здесь тоже люди не хотят уезжать. Их само место лечит, дом. Ну и я тоже буду.

Отец кивнул. Он хорошо понимал желание сына не покидать родных мест, где все было просто, понятно, знакомо. Величественные горы словно прятали маленькие города Салхитай-Газар от внешнего мира каменной стеной. Здесь всегда был чище воздух и вкуснее — хрустальная родниковая вода. Свежая зелень изумрудной травы, густой и терпкий хвойный запах. Добрые гостеприимные соседи, с которыми так забавно было обмениваться пирогами, свежими овощами, кислыми яблоками. Платили не так, как в столице или за границей, но если не охотиться за миллионами, то относительно стоимости жизни здесь — совсем не плохо. Он хорошо знал сына: если бы не было необходимости в деньгах, он бы вообще обходился без них, забрался бы в тайгу и не знал бы ни о компьютерах с телефонами, ни о самолетах, ни о клубничном мороженом.

— А что скажет Саша?

— Бать, — юноша улыбнулся и взъерошил волосы. Мама много раз предлагала стильно подстричься, но он упрямо отрастил хвостик, как у отца, и только сбривал виски, прося парикмахера изобразить то молнию, то птицу, то силуэты гор. — Иногда я тебя боюсь. Ты говоришь или делаешь, когда я только успеваю подумать. Как раз думал тебе сказать…

— Что?

— Я хочу жениться на Саше.

— Так женитесь на здоровье, — усмехнулся отец.

— Но она из Ороса. Ты не против?

— Ну и что? Будете поддерживать международные отношения. Твоя мама, между прочим, тоже из Ороса, — сказал он и осекся, кашлянул в кулак. Она была парню не родной мамой, и сам он не был родным отцом, однако мальчик, теперь уже почти взрослый, молодой мужчина, однажды случайно назвал его батей, да так и повелось. А ее назвать мамой ему было легче: тогда ему было двенадцать, и настоящего отца он еще помнил, а вот маму — уже нет. — Как расписываться будете? Саша разве не в храме Единого Бога?

— Она принимает нашу веру, — по тонким губам сына скользнула задумчивая, мечтательная улыбка. — В городе особенно этого не показывает, но под рукавом носит четки и молится Великому небу так же, как я. Ты бы видел, как она в речку ныряет. Любой другой бы там убился, а ей хоть бы что.

— Поаккуратнее там с речками, — хмыкнул отец. — Когда планируете?

— Весной, — ответил сын, задумчиво вертя в руке землянику. — Сашка обещала помочь с ремонтом и дизайном, и у меня как раз пациенты пойдут, накоплю немного… Она хочет в букете крокусы, — он усмехнулся и покачал головой. — Говорит, что это мои цветы. Но насколько я знаю, прадедушка не видел Небесный крокус. Он просто был там, в Ча Дзаронг, когда впервые расцвело горное сердце.

— Это ведь неважно, правда? — отец подмигнул, помолчав немного. — Твой прадедушка был там, помогал. А значит, это настолько же его цветок, насколько и всех остальных. И твой тоже. Ты же сам знаешь — нельзя отнять сердце у гор, можно только отдать им свое. А мы все…

Он не договорил. Из дома на крыльцо вышла жена, встала у перил. Степной ветер тут же игриво запутался в ее длинных волосах цвета горького шоколада, взметнул лежащий на плечах красный платок с черным этническим узором. Ей недавно минуло сорок два, но она все еще выглядела молодой и красивой: то ли свежий горный воздух, то ли красота в глазах смотрящего.

— Ринат! — позвала она. — Помоги мне, пожалуйста, зажечь колонку, я боюсь.

— Иду, родная, — отец поднялся, отряхнул с удобных походных брюк приставшие травинки. Тамара уже десять лет как привыкла жить в горах, готовить еду на огне и плитках, стирать вещи в реке, удалила страницы в соцсетях, сменила каблуки и блеск на трекинговые ботинки и гигиеническую помаду — но вот газовую колонку опасалась до сих пор. Парень приподнялся на локте:

— Бать, можно я до Саши?

— Давай, — отец кинул ему ключи от машины, и парень ловко поймал брелок в воздухе. — Привози ее к нам сюда. Вечером шашлыки пожарим, а завтра, так и быть, съездим с вами до ступы.

Ринат поднялся на крыльцо, обнял за плечи Тамару, целуя каштановые завитки над ее виском. Она прижалась щекой к его плечу, и они вместе вошли в дом — о чем говорили, юноша уже не слышал.

Опустившись обратно в мягкие волны степного ковыля, Суэр рассеянно повертел на запястье простой обережный браслет из маленьких деревянных бусин. Второй точно такой же он подарил Саше, когда совершенно случайно сделал ей предложение на перевале Ветреном, между Генералом и Девой, которые склонились тогда над ними, сверкая голубыми ледниками и солнцем на снежных вершинах. А в свое время эта пара браслетов досталась ему от родного отца, тому — от деда и от прадедушки, лекаря из степного стана, который первым побывал между небом и землей.