— Ты очень добрая девочка, — произнес он. — Смелая. И красивая. Я бы гордился такой дочерью, как ты.

Отпустив Айрату, он обернулся к Зурхе. От Миргена не ускользнуло, что во всех его манерах нет и в помине никакой враждебности или презрения, как у большинства воинов, будь то командиры или простые солдаты. Казалось, что король не делал различия между собой и юными гостями. А он сам и вправду почти поверил в то, что их не считали здесь пленниками: в интонациях, жестах и расспросах короля не было ни насмешки, ним снисхождения. Когда с тобой говорят на равных, это обезоруживает сильнее приказов и криков.

Король и колдунья смотрели друг на друга молча, и между ними воздух дрожал, словно накаленный жарой. Наконец его тяжелая и теплая ладонь легла ей на плечо, и она вздрогнула, невольно сжалась и опустила глаза, но ожидаемого удара не последовало.

— А ты — очень сильная. Твоя сила велика, ты можешь то, что не подвластно ни одному шаману в наших горах. Я не видел, но мне доложили, что ты умеешь изменить землю, заставить реки течь вспять, призвать лавину или остановить ее. С такой силой можно выиграть войну.

— Я не хочу выигрывать войну, — тихо проговорила Зурха. — Может быть, я вообще не хочу никакой войны.

— Знаю. Слышал. Но и ты меня услышь: речь не о том, чего хочешь ты. И не о том, чего хотелось бы мне. Речь о том, что нужно моему народу. Мои люди гибнут в ущельях, дети моих подданных остаются сиротами, мы голодаем и терпим бедствия в этих суровых горах. Люди из Салхитай-Газар много лет назад загнали нас сюда, не оставив нам выбора, и теперь мы не отнимаем у них последнее — а лишь хотим получить свое. Ты можешь это остановить. Помочь нам.

— Я не могу остановить войну, — Зурха покачала головой. — Войну останавливают не силой, а миром. Это должны сделать вы, Ваше Величество.

— А если мира не будет? Если твой народ не хочет мира? — голос короля стал жестче, и в нем зазвенела ледяная сталь. Мирген даже сам вздрогнул от скользнувшего в воздухе холода.

— Тогда война станет длиться вечно. И вы станете убивать друг друга, пока не останется никого. И тогда победителей не будет — будут только мертвые. В детстве, когда я только начинала понимать свою силу, старый шаман рассказал мне одну историю. Она из тех, что передают из уст в уста много веков, и никто уже не помнит, как звали тех, о ком она сложена.

Она говорила негромко, но Мирген, стоявший у стены, ловил каждое слово:

— Жил однажды мудрец в небольшой деревне у подножия горы. Каждый день к нему приходили люди за советом, и каждому он находил нужные слова. Но была у него одна особенность: он никогда не спорил. Когда к нему приходили с гневом, он слушал молча и не отвечал. Когда его оскорбляли, он кланялся и уходил. Когда его хвалили, он благодарил и продолжал жить, как раньше. Один человек, наслышанный о мудреце, решил проверить, правда ли он так невозмутим, как о нем говорят. Он пришел к его хижине, набрал полные легкие воздуха и начал кричать, обзывая мудреца последними словами, оскорбляя его родных, его веру, его образ жизни. Он кричал долго, пока не охрип. Мудрец слушал молча, сидя на пороге своей хижины. Когда человек замолчал, обессиленный собственной злобой, мудрец улыбнулся и спросил: «Если я предложу тебе угощение, а ты откажешься, кому достанется еда?». Человек удивился, но ответил: «Тебе же и останется, глупый старик». Мудрец кивнул: «Вот так и с твоими словами. Я не принял их — они остались с тобой. Забирай их и иди с миром. А лучше выброси по дороге». Человек ушел, но его история разнеслась по округе, и многие задумались о природе гнева и о том, как легко отравить себя ядом, предназначенным для другого.

Зурха умолкла. В тронном зале сделалось так тихо, что донесся перезвон колокольчиков на загнутых крышах. Король долго ничего не отвечал, даже глаза закрыл, словно обдумывая услышанное.

— Ты хочешь сказать, что, требуя от тебя силы, я уподобляюсь тому человеку с его криками? — спросил он тихо. К удивлению брата и сестры, в его вопросе не было гнева, а лишь нескрываемый интерес к словам мудрого собеседника.

— Я лишь хочу сказать, что сила, данная природой, не принадлежит одной мне. Я ее проводник, а не хозяйка. Если я использую ее для убийства, она убьет сначала меня. А потом всех, кто к ней еще прикоснется. Вы хотите моими руками убить других, чтобы спасти себя, но спасетесь ли вы? Если вы пустите стрелу, напитанную ядом, то убьете весь воздух вокруг себя, и сами же отравитесь.

Король встал, медленно, прихрамывая, прошелся по залу, остановился у окна. Свет падал на его загорелое лицо, делая морщины еще глубже. Оперевшись одной рукой на изразцовую створку, он обернулся и, помолчав, вдруг сказал:

— Каждый правитель желает своей земле добра. Но не каждый может желать добра всем, кто его окружает. Так и получается война. Вы жили в Салхитай-Газар и знали, что хан Мандухай оберегает свою степь и свою часть гор от нас. Но знаете ли вы, что когда-то Салхитай-Газар и Энитхэг жили мирно, пока хан не узнал об истинном богатстве гор? Чистейшие реки, редкие породы дерева и пушной зверь, драгоценные камни, которые добывают охотники — все это большие ценности для государства. Объединившись с западными оросскими землями, хан ударил по нам и выгнал на клочок земли между морем и горами. Мы не хотим украсть ваше, мы пытаемся вернуть свое… Жаль, что ты не родилась в Энитхэг, — добавил он, пройдя мимо Зурхи и снова мимолетно коснувшись ее напряженных плеч. — Я бы дорого дал за такого мудрого советника, как ты.

— Я родилась там, где повелело Небо, — спокойно ответила Зурха. — И я не хочу быть вам врагом. Но буду очень благодарна за покой.

— Покой, — Рама Катри горько усмехнулся. — В этом мире нет покоя. Есть только война и передышка между войнами.

— Тогда я хочу передышку, — смело сказала Зурха. — Настолько долгую, какую вы можете мне дать.

Рука короля замерла на ее хрупком плече, слегка сжала и развернула. Девушка смотрела на него открыто и без лишнего стеснения, словно на равного себе, и король уважал эту храбрость.

— Я не буду ни пытать тебя, ни приказывать, — проговорил он негромко, но твердо. — Ни боль, ни угрозы, ни даже страх смерти не заставят тебя изменить решение. Но и упустить такую драгоценность второй раз не могу. Что ж… Я готов подождать. Ты сама дашь мне согласие, когда придет время. Здесь тебе дадут столько свободы, сколько пожелаешь, за исключением одного — за границы Энитхэг тебя не выпустят. На этом все. Я достаточно терпелив, — спокойно сказал король и, тяжело добравшись до трона, со вздохом опустился на шелковые подушки. — И в самом деле рад знакомству с вами.

Глава 19

Дом у пропасти

Дом, который отвели для Зурхи, стоял на самом краю города, там, где последние террасы обрывались в пропасть. Если выйти во двор, можно было наблюдать красивые пейзажи: бесконечная череда изумрудных гор и плавных линий, уходящих в горизонт, мягкие, сглаженные вершины, покрытые облаками и зеленью, и глубокие ущелья, где утром и вечером клубился туман, похожий на молочное озеро.

Дом оказался небольшим, но добротным: сложенный из серого камня, с крышей из деревянных балок, тростника и бамбука, с резными оконными рамами из темного дерева. На склонах за двором росли карликовые сосны, причудливо изогнутые ветрами, и два молодых дерева магнолии, которая уже успела отцвести, но все еще распространяла вокруг мягкий и сладкий аромат. Внутри было чисто, тепло и пусто — такая пустота, которая бывает в домах, где никто не живет по-настоящему. Никаких деревянных фигурок и статуй богов, засушенных цветов, собственноручно сделанных вещей и даже аметистов, которые она так любила. Ничего…

Зурха забралась на сундук у окна, которое выходило на пропасть, и смотрела на горы. Она сидела так уже третий день, тихая и неподвижная, сама словно нефритовое изваяние. Девочки-прислужницы, которых прислали из дворца, сначала пытались с ней разговаривать, пели, смеялись, предлагали еду, чай, новую одежду, но, получив в ответ лишь вежливое молчание и натянутую, неживую улыбку, сперва притихли сами, а потом и вовсе оставили ее в покое. За целый день она могла забыть поесть, ни разу не выйти на улицу. Только пила крепкий горячий чай и молча смотрела на потерянную и недоступную свободу.