— Учитель сказал мне одну важную вещь, — проговорила она, глядя в окно и задумчиво накручивая на палец золотистый локон. — Жизнь — это море, а ты в нем — капля. Только тебе решать, где быть и что делать. Пойти ко дну или сверкать на гребне волны. Исчезнуть среди тысячи таких же — или стать той последней каплей, которая сделает море океаном. Он научил меня быть частью мира, а не хозяйкой. Говорил: «Ты не можешь остановить реку. Но можешь обернуть течение на пользу, если поймешь ее природу».

Впервые за все время ее голос вдруг задрожал и прервался, она запрокинула голову, тихо вздохнув, и несколько раз старательно моргнула, прогоняя слезы. Рама Катри слушал молча, не перебивая, и терпеливо ждал, пока она снова сможет говорить. Когда она умолкла, вытерев непрошеные слезы и отвернувшись, он долго сидел неподвижно и негромко спросил:

— А любовь? Ты знала любовь? Не ту, которой тебе не хватило… Я о другой любви. Взрослой.

Зурха улыбнулась с давно забытой и надежно спрятанной нежностью.

— Да, — ответила она тихо. — И странное дело — мы встретились здесь. Все шесть лет, с первого дня пути.

— Ты в самом деле любишь его?

— Люблю.

— И он тебя?

— Не знаю… — она нахмурилась и опустила глаза. — Мы никогда не говорили об этом. Была война, плен, опасность. Но когда он смотрел на меня… я чувствовала. Но также я знала и то, что он не чувствовал то же самое. Просто не мог. Он был охотником за камнями, расплачивался чувствами за свой дар. Он отдавал мне воду, когда самому не хватало, перевязывал мои раны, защищал от грубости солдат, укрывал своей одеждой в холодные ночи. Он заботился обо мне, хотя говорил, что никаких чувств у него не осталось. А я… видела, что старается сберечь хотя бы крупицы. И могла дать ему больше.

Король долго молчал, глядя на закат. Небо догорало, оставляя лишь багровую полосу на горизонте. Зурха не видела его, когда оказалась в плену в первый раз: ее приводили к командирам и генералам, но ни разу — к королю, и оттого она считала его бессердечным и заносчивым гордецом, которого интересуют монеты и земли, а на самом деле за блеском тяжелой короны оказался уставший, обреченный на тяжкий труд, но все еще пытливый и добродушный человек.

— Я тоже много знаю о любви, — промолвил он наконец, и морщина на его лбу обозначилась скорбной птицей. — Но мою жену, королеву Цырену, убили. Пять лет назад, когда хан согласился на переговоры, его люди из Салхитай-Газар подослали убийцу с ядом. Моя жена выпила чаю из моей пиалы, всего лишь хотела попробовать, достаточно ли крепким был пролив… Она страшно мучилась. И никто не мог облегчить ее страдания… Я сам стал гневом, хотел убивать всех подряд. Но понял, что это ничего не изменит. В древности был кровавый закон — жизнь за жизнь. Но отняв одну жизнь, не вернуть другую. Надо просто… самому жить. Потому что жить так, чтобы не было стыдно — это единственный способ почтить память мертвых. Если я умру от горя, разве ей станет легче? Если ты умрешь, разве будет твоему охотнику хорошо?

Он помолчал, хмурясь, и добавил уже тише:

— Знаешь, что самое страшное в потере? Не сама боль, но то, что идет время, и она уходит. Ты просыпаешься утром и вдруг понимаешь: вчера я не вспомнил о ней с первыми лучами солнца. А сегодня не вспомнил о ней вообще. И тогда охватывает ужас — неужели я забываю?.. Но это не забвение. Когда увядает снежный цветок, на следующий год он распускается снова. Когда снежная птица уносит на Небеса одну душу, обратно она возвращается с другой. Когда на земле умирает один человек, то где-то рождается другой.

Он говорил спокойно и глухо, но слишком много тишины и боли звучало в негромком хрипловатом голосе. Взглянув на него и увидев на немолодом, но все еще таком красивом и благородном лице невыносимую скорбь, так тщательно скрываемую от глаз многочисленных подданных, Зурха вдруг совершенно неожиданно для себя самой опустилась рядом на скамью и мягко прикоснулась к королевской руке. Ладонь короля была сухая и теплая, на тыльной стороне выступали темные вены, и, почувствовав ее прикосновение, он на мгновение изумленно напрягся, но сразу же напряжение исчезло, вместе с ним исчезли и темные узелки вен.

— Я сочувствую такой утрате, Ваше Величество, — тихо произнесла Зурха. — Одно дело — расстаться с надеждой встречи, совсем другое — потерять навсегда. Учитель говорил, что Небо — это не предел. Предел там, где мы в него верим. Что, если ваша жена ждет вас там, за пределом?

— Я верю, что мы встретимся, но так уж устроен человек — ему свойственно тосковать, — вздохнул Рама Катри. — Вот и ты так же… Тебе ведь не просто так грустно.

Зурха слушала, и внутри нее оттаивал ледник. Этот человек, король, враг, говорил с ней как равный. Как тот, кто тоже терял.

— Я боюсь, — ответила она, опустив глаза, — что никогда его не увижу. А если увижу — он изменится и не увидит во мне ту женщину, что когда-то любил. Его дар отнимает чувства, моя сила — наоборот, заставляет чувствовать слишком глубоко. Боюсь, что это встанет между нами.

— Ничто не встает между теми, кто любит по-настоящему, — возразил король. — Есть только страхи. Если он и правда любит тебя — ему все равно, насколько сильную лавину ты можешь сорвать. Он будет любить тебя за то, как ты смотришь на закат. Я знаю, дар охотников отнимает чувства, но на каждую силу обязательно найдется другая.

Зурха смутилась собственного открытого сердца, но пришел его черед утешать. Мягко прикоснувшись к ее хрупкому локтю, король ободряюще улыбнулся.

— Я всю ночь думал о том, почему ты отказала, и сегодня снова пришел просить тебя о помощи. Но, как я уже говорил, — здесь нет короля и нет пленницы. Ты — моя гостья, а я — человек, которому ты можешь помочь. Я не хочу, чтобы мои люди страдали. Но и твоим землякам я зла не хочу. Ты мне нравишься, девочка. Не как женщина, нет, — усмехнулся он, заметив, как на ее бледных щеках вспыхнул румянец изумления и смущения. — Мне нравятся разумность и доброе сердце. Поэтому я прошу по-другому: помоги мне, пожалуйста. Только с твоей помощью мы сможем остановить войну.

— О какой помощи вы говорите, Ваше Величество? — непонимающе нахмурилась Зурха.

— Ты чувствуешь то, что недоступно нам. Ты умеешь слушать природу и понимаешь ее язык. А мои люди, как и твои земляки, воюют в горах, гибнут под лавинами, замерзают на снежных перевалах и умирают от жажды в пустыне. Ты можешь стать глазами и ушами земли. Не пускать туда, где опасно. Защищать тех, кто попал в беду по воле природы. Не нужно ломать мир, чтобы его спасти.

— Вы просите по-другому, но все еще хотите использовать мою силу для войны.

— Я хочу использовать твою мудрость, чтобы люди меньше умирали, — серьезно ответил король. — Это разные вещи.

— Почему же вы не попросили об этом раньше? Почему за все шесть лет мы с вами ни разу не поговорили вот так? — воскликнула Зурха. — Ведь все давно уже могло быть по-другому!

Король усмехнулся. В уголках его глаз разбежались лучики добрых морщинок, и девушка впервые увидела, как он по-настоящему искренне смеется.

— Тогда нам с тобой было не о чем разговаривать. Ты пришла сюда слабой и несчастной, и если бы тогда не сбежала — то не попала бы в Ча Дзаронг, не встретила Учителя, не обрела той любви, о которой мечтаешь. Твоя сила не столько в том, что ты можешь двигать горы и останавливать реки, а в том, как ты смотришь на мир, в том, как слушаешь и о чем говоришь. Ты мудра, девочка, не годами, но сердцем. И я был бы дураком, если бы не попытался привлечь тебя на свою сторону.

— Мне нужно время, — проговорила она наконец. Голос показался слишком тихим и хриплым, будто не своим.

— Думай. Думай, сколько нужно.

Король кивнул. Хромая и опираясь на трость, он направился к двери, но у порога еще раз обернулся.

— Знаешь, что я понял за эти пять лет, когда умерла Цырена? — спросил он. — Любовь не уходит. Она просто меняет форму. Была женщиной — стала памятью. Была в руках — осталась в сердце. Твой охотник любит тебя так, как умеет.