— Видите ли, девочки, — сладко мурлычу я в микрофон, не сводя победного взгляда с Арбатова. — Когда взрослый мужчина добровольно истязает себя железом шесть дней в неделю, а седьмой проводит в обнимку с контейнерами из вареной брокколи... Это крик о помощи. Тимур, расскажи нашим слушательницам, кто тебя обидел в детстве? Какая психологическая травма заставляет тебя так панически бояться мягкости и... — я выразительно поглаживаю пальцем глазурь на эклере, — сладости жизни?

Арбатов не вздрагивает. Он медленно отодвигает от себя свой зеленый шейкер. Его губы растягиваются в хищной, абсолютно недоброй усмешке.

— Моя главная травма, Соня, — его низкий, рокочущий баритон заполняет эфир, — это наблюдать, как ты виртуозно подменяешь понятие банальная лень красивым словом бодипозитив. Но давай поговорим о твоем диагнозе, дорогая коллега.

Он плавно подается вперед, опираясь мощными предплечьями на стол.

— Платье цвета бордо. Облегающее. И десятисантиметровые шпильки. В восемь утра. На радио, где тебя никто не видит, — он чеканит каждое слово, и в его глазах пляшут дьявольские искорки. — Кого мы пытаемся соблазнить, Соня? Или мы так отчаянно компенсируем тот факт, что принц на белом коне заблудился, и приходится заедать одиночество... — он кивает на тарелку, — вот этим кондитерским мусором, убеждая всю страну, что это и есть счастье?

Удар ниже пояса!

Вчерашние мамины слова бьют рикошетом прямо в сердце.

Мои щеки вспыхивают так ярко, что, наверное, сливаются по цвету с платьем. Я вцепляюсь руками в край стола.

— Мое платье, Арбатов, — шиплю я прямо в микрофон, забыв про свой фирменный бархатный тон, — это проявление внутренней свободы! Праздник, который всегда со мной! В отличие от тебя, запертого в унылой тюрьме из куриных грудок! Твой шейкер, — я брезгливо тычу наманикюренным пальцем в его зеленую жижу, — это слезы твоей внутренней радости, которую ты безжалостно перемолол в блендере вместе со шпинатом! Ты вообще помнишь, каково это — улыбаться просто так, а не потому, что просушил пресс к лету?!

— Я улыбаюсь каждый раз, когда вижу, что мой пульс восстанавливается за минуту, Соня! — парирует он, еще сильнее наклоняясь ко мне. Нас разделяет жалкий десяток сантиметров и гора эклеров. — А вот твоя «внутренняя свобода» почему-то нуждается в допинге каждые полчаса. Знаешь, что такое настоящая свобода? Это когда еда не управляет твоим настроением. Когда тебе не нужно затыкать душевную пустоту заварным кремом!

— Ах так?!

Я решительно хватаю тарелку с эклерами и с громким стуком придвигаю ее вплотную к его микрофону. Сахарная пудра взмывает в воздух белым облачком.

— Докажи свою свободу, Арбатов! — бросаю я вызов, глядя ему прямо в глаза.

Моя грудь тяжело вздымается.

— Съешь его. Один укус. Или великий и ужасный спортивный гуру боится выйти из своей зоны комфорта? Боишься, что твои кубики на прессе мгновенно расплавятся?

В студии повисает звенящая тишина. Слышно только наше тяжелое дыхание. Тимур переводит потемневший взгляд с эклера на мои пылающие от азарта глаза.

За стеклом Слава внезапно перестает хвататься за сердце, подпрыгивает в кресле и начинает лихорадочно бить кулаками по воздуху, показывая двумя большими пальцами: «Огонь! Жгите дальше!» Кажется, наши рейтинги в эту секунду пробивают стратосферу.

Тимур медленно, очень медленно протягивает руку к тарелке. Его крупные пальцы зависают над самым пышным эклером.

— Я не веду переговоры с пищевыми террористами, Соня, — низко, почти интимно произносит он в микрофон. — Тем более с теми, кто так отчаянно нуждается... в спасении.

Соня

Тимур берет эклер.

Его крупные, мозолистые от штанги пальцы сжимают хрупкое заварное тесто с пугающей нежностью. В студии так тихо, что я слышу, как шуршит кружевная салфетка.

Я победно вскидываю подбородок, готовая праздновать абсолютный триумф.

Сдался! Сдался, стероидный диктатор!

Но вместо того, чтобы отправить пирожное в свой рот, Арбатов вдруг плавно, по-хищному поднимается со своего кресла.

Он опирается одной рукой на стол и нависает надо мной, вторгаясь в мое личное пространство с неотвратимостью сходящей лавины.

Запах его ледяного, с нотками ментола и кедра парфюма мгновенно нокаутирует мою бурбонскую ваниль.

Я инстинктивно вжимаюсь в спинку кресла.

Тимур не сводит с меня своих потемневших, насмешливых глаз. Его рука с эклером медленно пересекает невидимую границу между нашими микрофонами. И останавливается недалеко от моих губ.

— Ты так отчаянно хочешь причинить кому-то радость, Соня, — его голос падает до интимного, вибрирующего шепота, который сейчас транслируется на сотни тысяч приемников по всей стране. — Так наслаждайся сама. Это ведь твой праздник, который всегда с тобой. Ешь.

Мои глаза расширяются. Я сижу, парализованная этой возмутительной наглостью.

— Что?.. — только и могу возмущенно выдохнуть я.

В этот момент он легким, почти издевательским движением мажет прохладной шоколадной глазурью по моей нижней губе.

— Открывай рот, фея, — припечатывает Арбатов прямо в мой микрофон бархатным баритоном. — Ты же сама сказала: нельзя отказывать своим желаниям. Докажи свою свободу. Или великая гуру принятия себя на самом деле боится углеводов?

За толстым стеклом аппаратной Слава медленно сползает под пульт.

Кажется, от концентрации напряжения в эфире у нас сейчас перегорят предохранители.

Я задыхаюсь.

Мое шикарное винное платье вдруг кажется катастрофически тесным, а в студии становится невыносимо жарко.

Арбатов перевернул мою же игру!

Он использовал мое же оружие!

И теперь ждет, пригвоздив меня к креслу этим своим гипнотическим, тяжелым взглядом.

Я сглатываю. Шоколад сладко тает на губе.

Тимур чуть приподнимает бровь — мол, ну же, действуй, сахарная девочка, или признай поражение.

И я, мысленно проклиная все на свете — свою мстительность, этот проклятый эклер и слишком широкие плечи Арбатова, — резко подаюсь вперед.

Не разрывая зрительного контакта, я мстительно откусываю добрую половину пирожного прямо из его пальцев.

— М-м-м, — мычу я с набитым ртом, пытаясь изобразить высшую степень гастрономического экстаза, хотя внутри у меня полыхает пожар смущения и ярости. — Восхитительно.

Тимур издает тихий, хриплый смешок, от которого по моей спине бегут предательские мурашки. Он небрежно слизывает крошку заварного крема со своего большого пальца. Этот жест отзывается у меня в животе совершенно неуместным теплом.

— Приятного аппетита, Соня, — рокочет он в эфир, не спеша возвращаясь в свое кресло. — А теперь, когда наша ведущая получила свою дозу сахара и временно обезврежена, мы переходим к новостям спорта. Поговорим о том, как воспитать в себе силу воли.

Он целых десять минут распинается объясняя моим слушательницам то, о чем они совсем не хотят знать.

Когда красная табличка «В ЭФИРЕ» гаснет с тихим щелчком.

Я медленно доедаю остатки эклера.

Шоколад все еще сластит на губах, но внутри меня бушует настоящий ураган из уязвленного самолюбия и жажды крови.

Арбатов откидывается в кресле, скрещивает на груди свои руки и смотрит на меня с таким невыносимо самодовольным видом, будто только что выиграл олимпийское золото, и попутно спас мир от метеорита.

Он думает, что победил. Он думает, что смутил меня этим своим псевдо-соблазнительным трюком с кормлением с рук.

Наивный качок.

Я не возмущаюсь. Не топаю ногами.

Я беру бумажную салфетку, изящно промокаю губы, стирая остатки глазури, и медленно, очень плавно поднимаюсь со своего места.

Мое облегающее винное платье и десятисантиметровые шпильки, которые он так неосторожно высмеял, сейчас работают на меня.

Я обхожу стол. Стук каблуков по студийному линолеуму отмеряет секунды до его поражения.