Я стою прижатая к стене, хлопаю накрашенными ресницами и перевожу взгляд с одного орущего мужика на другого. Моя ярость как-то незаметно сменяется полнейшим ошеломлением.

Эй, алло! Это вообще-то мой скандал! Верните мне микрофон!

— Эй! — я пытаюсь вклиниться между ними, размахивая руками. — Вообще-то я тут главная потерпевшая!

— Соня, не мешай! — рявкают они на меня в один голос, даже не поворачивая голов, и продолжают сверлить друг друга испепеляющими взглядами.

Поняв, что в этом тестостероновом поединке я окончательно переведена в статус торшера, я мстительно фыркаю, разворачиваюсь на своих пушистых розовых тапочках и гордо покидаю поле боя.

Пусть сами разбираются, кто из них главнее, громче и кто кому испортил спонсорский контракт!

Дома меня встречает запах жареных котлет и мама.

Мама — женщина старой закалки, для которой мои радиоэфиры и рейтинги — это забавное хобби, а настоящий жизненный успех измеряется исключительно наличием штампа в паспорте.

Она окидывает меня критическим взглядом, стряхивает с моего безразмерного свитера невидимую пылинку (или остатки утренней сахарной пудры) и трагически вздыхает, словно я только что объявила об уходе в монастырь.

Я покорно бреду на кухню и сажусь за стол. Мама торжественно водружает передо мной тарелку с пюре и переходит к своей любимой программе нотаций, которая неизменно включает в себя три главных тезиса:

Хроническое одиночество: «Сонечка, ну когда ты уже найдешь себе пару? Все нормальные мужчины уже борщи домашние едят, а ты все ждешь принца. Принцы, доченька, на твое радио не дозваниваются!»

Бессмысленный трудоголизм: «Зря ты все время пропадаешь на этой своей работе. Выкладываешься там, нервы тратишь. Микрофон тебя на старости лет в пледик не укутает и чай с малиной не заварит!»

Неблагодарная аудитория: «Вот уйдешь ты оттуда, и эти твои слушательницы мигом тебя забудут! Переключатся на какую-нибудь другую девочку с бархатным голосом, а ты останешься у разбитого корыта. Без эфира и без мужа!»

— Главное для женщины — это счастье в личной жизни, — назидательно резюмирует мама, грозя мне в воздухе лопаткой для жарки. — Семья, Соня! Надежное мужское плечо рядом! А не вот эти твои... слушательницы.

Внутри меня все мгновенно закипает.

Моя внутренняя богиня бодипозитива бьется в истерике.

Мне до дрожи хочется закричать, что одно такое надежное мужское плечо размером с платяной шкаф сегодня утром уже довело мою бедную слушательницу до слез и приседаний в прямом эфире!

Мне хочется высказать, что моя работа — это важно, и что я не собираюсь превращать свою жизнь в зал ожидания для мифического жениха.

Но я смотрю на мамино взволнованное лицо, на ее передник в цветочек, и вся моя ярость сдувается, как проколотый воздушный шарик.

Мама ведь искренне желает мне добра, просто на своем, специфическом языке.

— Да, мамочка. Конечно, мамочка, — кротко киваю я, вонзая вилку в беззащитную котлету с такой яростью, словно это бицепс Арбатова. — Ты абсолютно права. Для женщины это самое главное. Прямо после завтрака сяду у окна и начну ждать мужа.

Мама, не уловив сарказма, удовлетворенно кивает и отворачивается к плите. А я молча и свирепо жую мясо, мысленно представляя, как завтра утром устрою Арбатову такую «полную гармонию», что он сам со слезами на глазах запросится обратно в свои спортивные новости.

Я толкаю стеклянную дверь студии с грацией спецназовца, идущего на штурм.

Только вместо автомата Калашникова у меня в руках огромная, перевязанная вызывающе-розовой лентой коробка из самой дорогой кондитерской города.

Сегодня на мне нет привычного безразмерного свитера.

Я в облегающем платье глубокого винного цвета и на каблуках. Если уж воевать с тестостероновым диктатором, то во всеоружии.

Я ступаю по коридору, и стук моих шпилек звучит как барабанный бой.

В аппаратной уже сидит Слава.

Увидев меня, он давится утренним кофе и инстинктивно вжимается в кресло.

Мой взгляд не сулит ничего хорошего ни ему, ни спонсорским контрактам, ни радиовещанию в целом.

Я лучезарно, одними зубами, улыбаюсь нашему продюсеру через стекло и захожу в студию.

До эфира десять минут. Время тактической подготовки.

Сначала я достаю из сумочки флакон интерьерного парфюма «Сахарная вата и бурбонская ваниль» и щедро, от души, распыляю его вокруг гостевого кресла.

Воздух мгновенно становится густым и липким. Кажется, от одного вдоха в этой зоне можно заработать кариес.

Затем я развязываю ленту на коробке.

О-о-о, да.

Внутри, на кружевной салфетке, покоится абсолютное, концентрированное углеводное зло.

Дюжина эклеров с тройным шоколадным кремом, политых сверху карамелью и щедро посыпанных сахарной пудрой.

Каждый из них размером с гантель, которую Арбатов так нежно любит.

Я аккуратно расставляю эклеры на тарелочке и выдвигаю ее ровно на середину стола. На линию огня.

Наконец, я кладу перед собой распечатку сегодняшнего сценария.

Я переписывала его половину ночи.

Тема эфира выделена жирным шрифтом: «Кубики на прессе как признак глубокой эмоциональной травмы и скрытого невроза. Учимся жалеть фитнес-зависимых».

Я поправляю микрофон, делаю глубокий вдох и жду.

Дверь открывается ровно за две минуты до старта.

Арбатов вваливается в студию, на ходу допивая что-то мерзко-зеленое из спортивного шейкера. Он в черной обтягивающей футболке, бодр, свеж и до тошноты энергичен.

Но стоит ему сделать шаг внутрь, как он замирает. Его ноздри хищно раздуваются.

Он втягивает перенасыщенный ванилью воздух и инстинктивно морщится, словно в студию пустили веселящий газ.

Затем его взгляд падает на меня. На мое платье. На мои каблуки.

И, наконец, на баррикаду из эклеров между нашими микрофонами.

— Доброе утро, Тимурчик, — воркую я голосом, в котором столько патоки, что в ней можно утопить небольшого слона.

Я опираюсь локтями на стол и подпираю подбородок руками.

— Как спалось? Суставы не ломят от избытка белка?

Арбатов медленно, очень медленно ставит свой шейкер на стол. Его глаза сужаются, оценивая диспозицию. Он смотрит на тему эфира в моей распечатке, и я вижу, как на его идеальной, высеченной из камня челюсти начинает дергаться желвак.

— Ты решила взять меня измором, фея-крестная? — хрипло спрашивает он, опускаясь в кресло.

Облако ванили тут же окутывает его со всех сторон. Он брезгливо отодвигает от себя тарелку с эклерами.

— Я решила проявить заботу о коллеге, — я хлопаю ресницами и пододвигаю эклеры обратно. — У тебя явно дефицит радости в организме. Сегодня, Тимур, мы будем лечить твою травмированную спортзалом психику. И ты мне в этом поможешь.

За стеклом загорается красная табличка «В ЭФИРЕ».

Я нажимаю кнопку и, не сводя торжествующего взгляда с потемневших глаз Арбатова, произношу в микрофон:

— Доброе утро, мои прекрасные! С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня! Сегодня у нас особенное утро. Сегодня мы поговорим о тех, кому нужна наша помощь. О тех, кто прячет свою ранимую душу за горой мышц и боится съесть пирожное из-за страха потерять контроль над своей жизнью... Правда, Тимур?

Тимур наклоняется к микрофону, его лицо находится в опасной близости от моего, а голос звучит как низкий рокот закипающего двигателя.

— Правда, Соня. Только сегодня мы еще поговорим о том, как сахарная зависимость провоцирует галлюцинации и заставляет людей надевать вечерние платья в восемь утра. Доброе утро, страна. В эфире Арбатов. И мы начинаем сеанс экзорцизма.

Воздух в студии можно резать ножом и намазывать на те самые эклеры, что лежат между нами.

Мой интерьерный парфюм сошелся в смертельной схватке с его ледяным, сбивающим с ног одеколоном.

За звуконепроницаемым стеклом Слава уже даже не пытается пить водичку — он просто сидит, обхватив голову руками, и, кажется, молится богам радиовещания.