— Прекрати! — выпаливаю я, тыча пальцем прямо в его идеальную грудную клетку.

Тимур даже не думает отступать. Он делает шаг вперед, оказываясь между открытой дверью и мной. Капкан захлопнулся.

— Что прекратить, Соня? — его голос звучит низко и обманчиво спокойно, но в темных глазах вспыхивает тот самый опасный огонек, который я видела на воздушной йоге.

— Вот это все! — я делаю неопределенный взмах руками, едва не попадая ему по носу. — Прекрати ломать мою концепцию! Ты должен был быть токсичным, невыносимым качком, который ест брокколи и ненавидит радость! Я должна была воевать с тобой в эфире! А ты… ты…

— Я — что? — он делает еще полшага вперед. Наши плечи соприкасаются. Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, сейчас проломит ребра.

— Ты отчитываешь абьюзеров в прямом эфире! — отчаянно шепчу я, чувствуя, как у меня предательски дрожат губы. — Ты заставляешь половину города влюбиться в тебя! Ты поднимаешь меня в свою огромную страшную машину так, будто я сделана из хрусталя, хотя мы оба знаем, что я вешу больше, чем твоя штанга на разминке! Ты… ты портишь мне всю статистику, Арбатов! Как мне теперь с тобой ругаться?!

Тимур смотрит на мое пылающее возмущением лицо. Уголки его губ медленно ползут вверх, складываясь в ту самую дьявольскую, абсолютно обезоруживающую улыбку. Он поднимает руки и опирается ими о крышу и дверцу машины по обе стороны от меня.

Я оказываюсь в ловушке из его рук, запаха кедра и его тяжелого, пронизывающего взгляда.

— Можешь ругаться со мной сколько влезет, фея, — его голос падает до вибрирующего, бархатного шепота.

Он наклоняется так близко, что его дыхание обжигает мне щеку.

— Можешь топить мои эклеры в протеине. Можешь связывать меня розовыми шнурками под потолком. Но я никуда не уйду.

Я сглатываю пересохшим горлом. Воздуха катастрофически не хватает.

— Почему? — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Потому что, — он медленно поднимает руку и костяшками пальцев касается моей пылающей щеки, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, — ты единственная женщина, которая заставила меня танцевать сальсу в уме и которая смотрит на меня так, будто готова убить и поцеловать одновременно.

Мой пульс взлетает до кроссфитовских значений.

— Я не собираюсь тебя целовать, Арбатов, — шепчу я, хотя мое тело отчаянно тянется к нему.

— Я знаю, — хрипло отзывается он, сокращая последние миллиметры между нами. — Поэтому целовать буду я.

Его губы накрывают мои — горячо, властно, с той самой бескомпромиссной мужской уверенностью, которая сводила меня с ума всю эту неделю.

Это не ванильный поцелуй из романтических комедий.

Это поцелуй-завоевание, от которого у меня подкашиваются ноги.

И если бы не его сильные руки, мгновенно обхватившие меня за талию и прижавшие к его груди, я бы точно рухнула на асфальт парковки.

Я вцепляюсь пальцами в ворот его куртки, отвечая на поцелуй с такой же первобытной, голодной отдачей, забывая обо всем: о бодипозитиве, о рейтингах Славы, о ноющих после приседаний мышцах.

Мир сужается до двух человек. Меня и Тимура.

Полгода спустя

Воздух в белоснежном шатре пахнет пионами, моей любимой бурбонской ванилью и едва уловимо — тем самым кедровым одеколоном, от которого у меня до сих пор предательски подкашиваются колени.

Я стою перед огромным зеркалом.

На мне платье, в котором столько слоев фатина, что я напоминаю гигантское, невероятно дорогое безе. Моя внутренняя фея-крестная ликует.

Вокруг меня ураганом носится мама. Она плачет, смеется, снова плачет и пытается одновременно поправить мне фату и впихнуть в меня бутерброд с икрой.

— Сонечка, доченька! — всхлипывает она, промокая глаза платочком. — Ну наконец-то! Я уж думала, что ты останешься старой девой. А тут… ну какой мужчина! Гора! Каменная стена! Правда, — мама вдруг понижает голос до заговорщицкого шепота, — ест он пугающе много. Я ему вчера большую миску холодца предложила, думала, на неделю хватит, а он сказал, что это отличный коллаген для суставов, и съел за один присест! Но ничего, я еще наварю! Главное — мужское плечо!

Я смеюсь, отбиваясь от бутерброда.

В банкетном зале творится абсолютный сюрреализм.

Наша свадьба — это наглядное пособие по столкновению двух миров.

С правой стороны столов щебечут мои родственницы — уютные тетушки в шелках, обсуждающие рецепты тортов, и мои подруги с радио.

С левой стороны возвышаются друзья Тимура из «Ангара». Они похожи на отряд телохранителей в костюмах, которые трещат на их бицепсах.

Они пьют минералку, подозрительно косятся на пятиярусный торт и, кажется, мысленно высчитывают его калорийность.

Начинает играть музыка. Я делаю глубокий вдох и выхожу к алтарю.

Тимур стоит там.

В черном смокинге, который пришлось шить на заказ, потому что ни один стандартный бренд не смог вместить эти плечи.

Когда он видит меня, его лицо меняется.

Вся его обычная суровость, вся эта броня «нет боли, нет прогресса» растворяется без остатка.

В его темных глазах вспыхивает такой горячий, собственнический и одновременно нежный огонь, что я на секунду забываю, как дышать.

Он делает шаг мне навстречу, берет мою руку в свою, и подносит к губам.

— Ты выглядишь как самое опасное углеводное искушение в моей жизни, фея, — хрипло шепчет он так, чтобы слышала только я.

— Придется тебе нарушить диету, Арбатов. На всю оставшуюся жизнь, — шепчу я в ответ, счастливо улыбаясь.

Церемония проходит как в тумане. Я помню только тепло его ладоней и то, как твердо и уверенно он сказал «Да», глядя мне прямо в душу.

А потом начинается банкет.

Когда дело доходит до тостов, к микрофону, расталкивая гостей, пробирается наш продюсер Слава.

Он сияет ярче, чем софиты в студии. В руках у него странный, длинный предмет, обернутый в подарочную бумагу.

— Дорогие молодожены! — вещает Слава своим лучшим эфирным голосом. — Я помню день, когда вас закрыли в одной студии. Я пил валерьянку литрами и молился, чтобы вы не убили друг друга микрофонными стойками. А в итоге вы выдали такие рейтинги… и такую любовь, что у нас теперь спонсоры в очереди стоят!

Слава эффектно срывает бумагу с подарка. Зал ахает, а Тимур рядом со мной начинает глухо смеяться.

Это клюшка. Но не простая, а двухсторонняя. У нее два крюка на разных концах одной рукоятки.

— Что это, Слава? Орудие инквизиции? — со смехом спрашиваю я в микрофон.

— Это, Сонечка, символ вашего союза! — торжественно заявляет продюсер. — Вы — два совершенно разных полюса. Один защищает зефирки, другой тягает железо. Но теперь вы на одной рукоятке! Эта клюшка для того, чтобы вы могли отбиваться от любых проблем.

Гости взрываются аплодисментами. Мои тетушки умиленно вытирают слезы, а суровые кроссфитеры одобрительно стучат кулаками по столам.

Объявляют первый танец.

Тимур уверенно притягивает меня к себе.

Мое фатиновое безумие путается в его ногах, но ему, кажется, абсолютно плевать. Он обнимает меня за талию так крепко, словно боится, что я растворюсь в воздухе, и мы начинаем плавно кружиться под медленную, тягучую мелодию.

— Двухсторонняя клюшка, — усмехается он мне в макушку. — Слава превзошел сам себя.

— Признайся, ты уже придумал, как включить ее в свою тренировку, — мурлычу я, положив голову ему на грудь и слушая, как мощно бьется его сердце.

— Я придумал кое-что получше, — его губы касаются моего виска, обжигая кожу. — Я придумал, как украсть собственную жену с этой вечеринки, пока твоя мама не заставила меня съесть еще одну миску холодца.

Я поднимаю голову. Мои глаза смеются, встречаясь с его потемневшим, полным обещаний взглядом.

— Бежим, диктатор?

— Бежим, фея.

Он наклоняется, и его губы накрывают мои. Горячо, жадно, на глазах у всего зала.

И в этот момент я понимаю абсолютную, непреложную истину: полная гармония — это не когда нет боли или когда все сладко.