Не надо... -голос выходит тихо, с усилием, как будто его приходится проталкивать наружу.

Я пытаюсь отстраниться, но движения запаздывают, словно я нахожусь внутри чужого тела.

Его пальцы чуть сжимаются. Не грубо — но достаточно, чтобы я замерла. Давление короткое, контролируемое. Он не удерживает — фиксирует.

Он склоняется ниже, и на мгновение я уверена, что понимаю, что сейчас будет. Эта близость слишком личная, слишком навязчивая, слишком...

Мысль вспыхивает резко, почти болезненно.

И в этот момент страх становится настоящим. Чистым. Без примесей.

Но он останавливается.

Прямо здесь.

Пальцы на моей шее остаются, но давление меняется. Лёгкое смещение, почти невесомое как будто он прислушивается к ритму под кожей.

Его взгляд больше не тянет. Не давит. Он становится узким, сосредоточенным, почти холодным в своей точности.

— Слишком быстро, — произносит он тихо, скорее себе, чем мне.

Не мне.

Себе.

И в этом тоне нет ни намёка на то, что я ожидала секунду назад.

Меня отпускает резко, почти болезненно. Осознание приходит скачком, ломая предыдущее ощущение. Это не было желанием. Не было интересом.

Что-то внутри оседает, проваливается, и на его месте возникает странная, неуместная лёгкость. Почти смех, застрявший где-то глубоко и так и не вышедший наружу.

Он пьёт мою кровь.

Похитил меня.

И это... не вызывает того ужаса, который должен был бы быть.

А это — вызвало.

Я втягиваю воздух, всё ещё чувствуя на коже остаток его прикосновения.

— Почему... голос выходит хриплым, неустойчивым.

— Почему я... нормально это воспринимаю?.

Он смотрит на меня так, будто вопрос раздражает его самим фактом своего существования.

Незаметное движение челюсти. Слишком резкое, чтобы быть случайным. Пальцы сжимаются, потом разжимаются, как будто он удерживает в себе что-то, что не должно выйти наружу.

— Я же сказал, — голос становится ниже, плотнее, — я копался в твоей голове.

Он проводит рукой по волосам, коротко, с нажимом, словно пытается вернуть себе контроль над чем-то внутри.

Взгляд снова на мне прямой, жёсткий, уже без той ровности, что была раньше. В нём появляется нетерпение.

— Ты должна была реагировать иначе.

Слова звучат не как объяснение — как сбой в расчётах.

Он чуть склоняет голову, рассматривая меня заново, и в этом взгляде нет ничего личного.

Только оценка.

— Спокойнее, — тише, но жёстче.

— Без этого.

Его губы едва заметно сжимаются.

— Значит, где-то не дожал.

Он резко выдыхает, проводит ладонью по лицу и на секунду зажмуривается, будто это движение помогает удержать что-то внутри на месте. Пальцы задерживаются на переносице, потом медленно опускаются. Челюсть сжата так, что это видно даже в тени.

— Надо привести тебя в порядок. Я голоден.

Я не знаю, что сказать.

Мысль возникает — и сразу тонет, как будто её кто-то гасит ещё до того, как она успевает оформиться.

Внутри странно тихо, неправильно тихо для того, что происходит. Ни возражения, ни резкого страха — только вязкое, чужое спокойствие, в котором я словно растворяюсь.

Сюда смотри.

Голос становится короче, плотнее, и в нём уже нет попытки объяснять.

Я поднимаю взгляд — и в ту же секунду проваливаюсь.

Это не похоже на обычный взгляд. Не глубина, не тьма — что-то другое. Как будто он не смотрит на меня, а тянет внутрь, медленно, не давая опоры. Мир начинает отступать, растворяться по краям, оставляя только его лицо, его глаза, в которых нет границы, за которую можно зацепиться.

Тело тяжелеет.

Мысли распадаются.

И в этот момент он наваливается сверху.

Резко.

Вес прижимает меня к поверхности так, что из груди выбивает воздух. Не полностью — но достаточно, чтобы вдох стал короче, сбитым, чужим. Его тело перекрывает пространство, забирает его себе, и расстояния между нами больше не существует.

Это слишком близко.

Слишком.

Страх вспыхивает — запоздало, неровно, почти смешно на фоне той пустоты, что была секунду назад. Он не оформляется в крик, не становится действием — только остаётся внутри, сжатым, беспомощным.

И где-то на грани сознания возникает мысль, странная, почти стыдная в своей простоте: пусть это будет только кровь.

Только это.

— Я постараюсь осторожней.

Голос у него хриплый, ниже, чем раньше, как будто проходит через напряжение

Я вижу его лицо слишком близко.

И в какой-то момент понимаю — это уже не лицо.

Губы расходятся, медленно, без лишнего движения, и в этом нет ни угрозы, ни демонстрации.

Просто исчезает последняя маска. Зубы обнажаются длиннее, чем должны быть, острее, слишком естественные для того, что они есть.

Глаза темнеют ещё сильнее.

В них нет сомнения.

Нет колебания.

Только голод, который больше не прячется.

Я не успеваю вдохнуть.

Боль приходит сразу.

Не прокол — разрыв.

Клыки вхдят в шею глубоко, слишком легко, и от этого становится только хуже. Ощущение острое, обжигающее, оно вспыхивает и тут же расползается по телу, ударяя в плечи, в грудь, в челюсть. Мир на секунду сужается до этой точки — до боли, которая становится центром всего.

Тело дёргается.

Он удерживает.

Руки перехватывают запястья и прижимают их к поверхности, фиксируя без грубости, но с такой точностью, что сопротивление гаснет в самом начале. Пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы не дать вырваться.

Он не останавливается.

Пьёт.

Жадно.

Без той осторожности, о которой говорил.

Движение становится ритмичным, глубоким, и я чувствую это не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри — не просто кровь, глубже, как будто он тянет за собой само ощущение меня, вытягивает его наружу.

Звук близко.

Слишком.

Глухой, влажный, почти незаметный, но от этого только хуже — он остаётся внутри, как часть происходящего, как ещё одно доказательство того, что это реально.

Боль не уходит.

Она становится другой.

Глубже.

Каждый удар сердца отдает прямо в рану, разрывая её изнутри снова и снова, усиливая ощущение, делая его почти невыносимым. Тело сначала напрягается, пытается удержаться, потом начинает слабеть.

Силы уходят быстро.

Слишком быстро.

Руки теряют напряжение первыми. Пальцы больше не слушаются, и сопротивление исчезает, будто его и не было. Всё, что остаётся — это ощущение тяжести его тела сверху и ритм, который постепенно перестаёт быть моим.

Дыхание сбивается.

Становится поверхностным.

Неровным.

Мир начинает уходить.

Не резко — медленно, как будто его кто-то приглушает, убирает слой за слоем. Звуки глохнут, пространство теряет чёткость, свет тускнеет.

Остаётся только он

Его вес.

Его хватка.

Его голод.

И боль, которая вдруг перестаёт иметь значение.

Темнота подступает мягко.

Не как обрыв.

Как погружение.

И в какой-то момент становится всё равно, где заканчивается она — и где заканчиваюсь я.

Сознание возвращается резко, без перехода, будто темноту просто отодвинули в сторону, и я снова оказываюсь внутри собственного тела — тяжёлого, чужого, плохо слушающегося. Воздух врывается в лёгкие слишком быстро, грудь болезненно сжимается, и на секунду я не понимаю, где нахожусь и сколько времени прошло. Слабость разливается медленно, густо, тянет вниз, не даёт сразу пошевелиться, не даёт даже нормально собрать мысли.

Он рядом.

Я чувствую это раньше, чем поворачиваю голову.

Он лежит сбоку, достаточно близко, чтобы я ощущала тепло его тела, и смотрит. Не отрываясь.

Внимательно, почти пристально, как будто ждёт чего-то конкретного, как будто в этом взгляде есть ожидание, которое я не понимаю.

Я пытаюсь подняться, но тело не слушается, и движение выходит неловким, слабым. Голова кружится, мир на секунду плывёт, и мне приходится остановиться, чтобы просто удержаться в реальности.