Влад не спрашивает.

Не уточняет.

Не тянет.

И от этого странно спокойно.

Не легко — но спокойно.

В этом есть что-то почти неправильное, но я ловлю себя на том, что не хочу это разрушать. Не хочу объяснять, уточнять, углубляться.

Я просто отталкиваю мысли дальше.

Не сейчас.

Я поворачиваю голову.

Смотрю на него.

— Ты очень собранный.

Голос звучит ровно.

— У тебя хорошо получается.

Он усмехается.

Медленно.

Уголок губ поднимается, но в этом нет ни лёгкости, ни благодарности. Только тень чего-то более тёмного, глубже обычного.

Пальцы на руле сжимаются, потом расслабляются.

— Получается?

Он повторяет это тихо, будто пробует слово на вкус.

Взгляд скользит вперёд, но я вижу, как в нём что-то меняется — становится острее.

— Ты видишь контроль.

Он чуть наклоняет голову.

— А это не он.

Кадык двигается, когда он сглатывает.

Усмешка становится шире.

Чуть.

— Это привычка не давать себе сорваться.

Голос ниже.

Глуше.

Он проводит языком по зубам, медленно, почти задумчиво.

— Потому что если дать...

Он не заканчивает сразу.

Дыхание становится глубже.

— Я не остановлюсь.

Слова ложатся спокойно.

Слишком спокойно.

Он бросает на меня короткий взгляд.

И в этом взгляде на секунду нет ничего человеческого — только чистое, голодное внимание, которое не маскируется, не сглаживается

— Кровь... - произносит он тише, почти себе.

Пальцы на руле снова сжимаются.

— Это не просто еда.

Он выдыхает через нос, резко.

Это единственное, что заставляет чувствовать.

Голос остаётся ровным, но внутри него уже есть напряжение, которое не прячется.

— И чем больше берёшь

Он чуть улыбается.

— Тем меньше можешь остановиться.

Влад возвращает взгляд на дорогу, и выражение лица снова собирается, становится прежним — собранным, холодным.

Но это уже не обман.

Я видела, что под ним.

Машина сбавляет ход не сразу — скорость уходит постепенно, будто пространство вокруг начинает сопротивляться, требуя тишины.

Дорога сужается, становится уже, темнее, и вдруг открывается.

Он останавливает машину у края.

Двигатель затихает.

Становится слишком тихо.

Я открываю дверь и выхожу.

Холодный воздух сразу бьёт в лицо — чистый, прозрачный, совсем другой. Я делаю вдох и замираю, потому что не ожидаю этого.

Передо мной — вода.

Гладкая, тёмная, почти чёрная в вечернем свете, и в ней отражаются огни домов, как будто их вдвое больше. Ни ряби, ни движения только ровная глубина, в которую хочется смотреть дольше, чем нужно.

Деревянный мост уходит вперёд, узкий, чуть влажный, доски темнеют от сырости. Он не новый, в нём есть что-то живое — следы шагов, времени, тишины. Он тянется прямо в эту воду, разделяя отражения, ломая их на две части.

Я поднимаю взгляд.

И замираю снова.

Горы поднимаются сразу, без перехода. Не где-то вдали — здесь, рядом, как будто пространство просто решило стать выше. Тёмные, плотные, они обступают озеро со всех сторон, закрывая горизонт. Вершины теряются в сумерках, растворяются в небе, и от этого кажется, что они выше, чем есть.

Дома прижаты к склонам.

Маленькие.

Слишком аккуратные, чтобы быть настоящими. Свет в окнах тёплый, мягкий, как будто его можно потрогать. Крыши уходят вниз ступенями, и всё это выглядит так, будто кто-то расставил их вручную, слишком точно, слишком красиво.

Сказка.

Только настоящая.

Я стою, не двигаясь, чувствуя, как внутри что-то на секунду отпускает. Не полностью — HO достаточно, чтобы сделать ещё один вдох глубже.

Он выходит следом.

Дверь машины тихо закрывается за спиной.

Я не оборачиваюсь сразу, но чувствую его рядом — это присутствие не путается ни с чем. Он тоже смотрит вперёд, и на секунду кажется, что даже в нём это место что-то сдвигает.

Влад стоит рядом слишком близко.

Я чувствую это ещё до того, как поворачиваюсь — как меняется воздух, как он становится плотнее, тяжелее. Когда я всё-таки смотрю, его взгляд уже на мне. Ни на озере, ни на горах — на мне.

Кадык медленно двигается, когда он сглатывает.

Слишком явно.

Будто он не пытается это скрыть.

Челюсть сжата, скулы вырезаны жёстче, чем раньше, и в этом лице нет ничего мягкого, только контроль, который держится на грани.

Рука поднимается.

Медленно.

Пальцы тёмно очерчены в вечернем свете, сильные, точные. Он не тянется резко — ведёт их, как будто знает, где именно коснуться.

Волосы с моей шеи убирает осторожно.

Слишком осторожно для того, что будет дальше.

Пальцы скользят по коже, находят пульс сразу. Замирают на секунду, и я вижу, как он делает вдох — глубже, чем нужно.

Сдерживается.

Потом наклоняется.

Медленно.

Не пряча это движение, не смягчая.

Губы почти касаются кожи, но не сразу. Он будто даёт себе ещё мгновение, и в этом мгновении в нём проступает что-то опасное — не вспышка, не срыв, а сосредоточенность, от которой внутри становится холоднее.

— Расслабься.

Голос низкий, глухой.

Он чуть смещается, и я чувствую, как его тело оказывается ближе, плотнее, почти прижимает.

Рука с запястья переходит выше, фиксирует, вторая ложится на затылок.

- Я не за этим.

Тише.

Ближе к коже.

Это проще.

В этих словах нет объяснения — только факт.

И в следующую секунду он не сдерживается.

Клыки входят резко.

Глубже, чем раньше.

Боль вспыхивает сразу, без подготовки, как удар изнутри — яркая, рвущая, выбивающая воздух. Тело дергается, срывается в попытке отстраниться, но он уже держит.

Жёстче.

Прижимает к себе так, что не остаётся ни расстояния, ни опоры. Грудь к груди, дыхание сбивается о него, и даже это движение становится невозможным до конца.

Он не отрывается.

Не даёт ни секунды на привыкание.

Пьёт жадно, глубоко, без прежней осторожности, и в этом есть что-то почти безумное — не потеря контроля, а отказ его ослаблять.

Пальцы сжимаются сильнее.

Фиксируют.

Держат.

Я чувствую, как слабею быстрее, чем в прошлые разы, как тело перестаёт слушаться, как всё начинает уходить, растворяться в этой боли и давлении

Он не отпускает.

Пока я ещё держусь.

Пока ещё чувствую.

Я жмурюсь сразу, как боль снова накрывает — резче, глубже, чем раньше.

Она не уходит.

Не сглаживается.

Слова вырываются сами, срываются на выдохе:

— Больно... Влад... мне очень больно...

Он дёргается.

Резко.

Отрывается с силой, так, что внутри вспыхивает ещё раз — острее, чем было. Я невольно всхлипываю, хватаю воздух, который не сразу входит в лёгкие.

Его руки сжимаются на мне.

Пальцы впиваются сильнее, чем нужно, потом резко ослабевают, будто он сам не понимает, как держать.

Я открываю глаза.

Он смотрит.

Зрачки расширены почти полностью, взгляд тяжёлый, тёмный, не фиксируется сразу скользит, возвращается, Цепляется.

Челюсть ходит ходуном.

Резко.

Слишком заметно.

Он сжимает зубы, потом разжимает, проводит языком по губам, будто не может остановить это движение.

Дыхание сбитое.

Глубокое.

Влад наклоняется ближе, но не касается.

Замирает в нескольких сантиметрах, и в этом остановленном движении напряжение становится ПОЧТИ ОЩУТИМЫМ.

Руки снова ложатся на плечи.

Жёстче.

Фиксируют.

Пальцы подрагивают, будто он сдерживает что-то, что рвётся наружу.

Он смотрит мне прямо в лицо.

Долго.

Зрачки расширены так, что радужка почти исчезает, и в этом взгляде нет ни фокуса, ни расстояния — только тёмная, вязкая глубина, в которую он сам проваливается.

Челюсть снова сжимается.

Резко.

Влад втягивает воздух через зубы, будто этого мало, будто не насыщает.