Изврат полнейший, и я угадала, что он не кончает от обычного проникновения, пользуясь совсем другими способами себя удовлетворить.

Тишина по-прежнему восстанавливается, становясь зловещей. Затишье, буря и всё такое.

Мне страшно выходить, но и клаустрофобия, возникшая на побочке срыва, меня выталкивает наружу.

Поворачиваю щеколду, глядя, что с обратной стороны двери её легко открыть.

Да, здесь всё продумано до деталей.

Опускаю глаза, едва не пнув босой ступнёй початую бутылку виски. Сыплюсь предположениями, словно я не я, а ворох старых писем в истлевших конвертах.

Зачем Проскурин её поставил?

Какая разница. В его голове черти веселятся, потирая руки в предвкушении скорой подачи жаркого в виде меня. Блюдо будет с кровью, а как иначе. Он мнит себя свирепым хищником, но дичь на этот раз попалась строптивая.

Фибры молчат, не треща звоночками, что в этом всем кроется опасность. Поднимаю бутылку и пью с горла, дополнительно анестезируя организм. Не чувствую горечи и крепости алкоголя. Забиваю на предупреждение, что смешивать его с таблетками не очень умно. Вечеринка обещает стать шумной, а потому условности нам ни к чему.

Все идут в отрыв.

Петарды — ерунда, в сравнении с хлопками изнутри. Что-то взрывается во мне, и сложно представить, что именно. Застывшая кровь мгновенно становится горючим топливом.

Я пью ещё, чтобы пролонгировать чудные свойства и продержаться. Потом иду, качая между пальцами узкое горлышко. Противоборство есть. Желание схорониться в маленьком убежище и боязнь ломануться в эпицентр новых кругов пыток борются с превосходящим их желанием скорее со всем закончить.

Я такая дура, мотивируя себя высокопарным, когда мотив один — не сдохнуть, став неизвестной и ненайденной могилой в точке неопознанных координат.

Не о себе беспокоюсь. О детях прежде всего. О них душа болит или то, что от неё осталось.

Одного взгляда хватает, чтобы врасти в ковёр. Уж и не знаю, морок либо же сознание решило побаловаться галлюцинациями.

Опираюсь на столешницу вспотевшими ладонями в неверии. Глаз не отвожу от распростёртого на диване трупа. Длинный кнут, кожаным хвостом, обвил шею Мирона. Рукоять зажата в его окоченевших пальцах.

Смерть насильственная. Лицо искажено гримасой отторжения. Стеклянные глаза открыты и вглядываются в потолок. Я с минуту осознаю, что он мёртв.

Подбираю аргументы, приводя себя в чувство. С опаской ищу признаки, а вдруг от безысходности моё восприятие пострадало, утратив объективность, а он всего лишь притворяется, заманивая меня ближе.

Встряхиваюсь и не мешкая, выбегаю на улицу. Прохладный летний воздух разгоняет смрадные облака. Свежий воздух прочищает мозги окончательно.

Не осмотрительно бегу в темноту, накалывая ступни на камешки. Стук собственного сердца подгоняет к воротам. И чёрт бы их побрал, они на пульте управления.

Перелезть через верх, но слишком высоко и за края не ухватиться. Я оглядываюсь, подозревая, что придётся вернуться к гаражу и к машине, но там охранник и водитель, желающий полакомиться остатками с барского стола.

Прожектор надо мной вспыхивает. Слепо жмурюсь выматерившись. Сбежать незамеченной так и не удалось.

Проскурина убили. Кто-то из этих двоих, появившихся из-за дома, но свалят вину на меня. Расстояние, между нами, внушительное. Сева и Давлат прекрасно знают территорию, и я у них как на ладони. Примечательная мишень. Стрелять и попасть, можно с повязкой на глазах, всё равно не промахнёшься.

Мне конец — в голове набатом одна оставшаяся мысль.

На ощупь и инстинктивно пячусь, стараясь отсрочить их приближение. Водитель на два шага впереди, суровый охранник — след в след за ним.

Характерный щелчок, а за ним грохот, подобный грому. Выстрел режет звуком, как по маслу, легко и оглушительно. Я не понимаю, как остаюсь невредимой, почему кожу не обжигает пулей.

Блядь!

Меньше того, до меня с отсрочкой долетает картинка. Сева падает на колени, собрав на автомате в гармошку слой зелёного газона до сырой земли. До того, как опрокинуться ничком, я замечаю дырку у него на лбу.

Пиздец. Дава вынес ему мозги, выстрелив в затылок. Теперь очередь за мной.

От неожиданности давлюсь воздухом, приоткрывая губы и опустив руки по швам. Сломлено дышу. Сердце устаёт тарахтеть в оголтелом ритме. Отбивает последние удары кардиограммы, подготавливаясь к бесконечной прямой. Пациента не спасти. Время тормозит перед тем, как начать обратный ход.

Пять…четыре…три…два…

Секунда пролетает со свистом.

Ничего такого не происходит. Замедленность мучительна, но рассасывается в затишье после хлестанувшего цунами. Волны паники откатываются назад. Я всё ещё смотрю и вижу, как Давлат не целясь, убирает пистолет в кобуру.

Что происходит?

Почему? Я потенциальный свидетель его преступлений, но молчать буду, якобы во рту у меня кляп.

Барабанная дробь расходится по перепонкам и вискам. Мне дважды повторять не нужно, что меня отпускают. Автоматические ворота, буквально без единого скрипа, отъезжают в сторону. До того, как выхожу наружу, благодарно киваю и произношу пересохшими губами: Спасибо.

Искренне благодарю, и мне насрать, что он убил при мне человека. Проскурин — нелюдь, его за человека не считаю. Тварь и мразь. Подох от собственного реквизита и от руки доверенного лица.

Я бреду по сонной улочке, утонувшей в ночи. Мне ничего не мерещится. Опустошена и перевариваю, но это невозможно. Метров через триста передо мной тормозит чёрная лакировочная машина. Красные габариты горят, будто раскосые глаза мифического зверя. Не подходя впритык, останавливаюсь и я.

Если Дава решил меня подвезти. Нет, нам не по пути. Отступаю на пару шагов, интенсивно кручу головой, донося своё: нет, нет, нет! Уезжай. Я к тебе в машину не сяду.

Он, не выходя, из салона открывает мне заднюю дверь. Мне не, разглядеть кто сидит за рулём, но кроме угрюмого охранника там больше никого быть не может. Местность уединённая. До соседнего коттеджа километра три навскидку. Даже дорога не облагорожена асфальтом. Пыль оседает под колёсами.

Я стою, сложив руки крест-накрест поперёк талии, не сгибаясь. Не представляю, как дойду до дома пешком в таком убитом состоянии, но в его машину не сяду. Приглашение отклоняется.

Через окно с водительского места что-то летит. Мотор вздрагивает с рёвом, и он даёт по газам. Я всматриваюсь, пока красные огни не исчезают в серых столбах пыли, потом подхожу, подбирая с дороги свой клатч и телефон.

Теперь, когда я знаю, чего мне не хватает

Ты не можешь просто оставить меня

Вдохни в меня, сделай меня реальной,

Вернименякжизни.

Evanescence ( Bring Me To Life)

= 9 =

Проскурин мёртв. Это одновременно хорошо и столь же хреново. Смотря с какого ракурса наставить объектив. Если вдруг всплывёт, что я была в его треклятом поместье. Все подозрения обрушатся на мою голову. То есть очевидно, что голова моя на плахе, а топор завис в воздухе, и палач ждёт команду свыше.

Бей. Секи. Руби.

Как скоро нагрянет возмездие. За всё нужно платить. За всё.

За красивую жизнь и статус прежде всего.

Но красота она больше похожа на гнилой фрукт. Когда снаружи кажется, что яблоко зрелое и наливное. Вкусить тянет и ощутить сахарную рассыпчатую начинку. Но фактически его покрыли воском, чтобы сохранить товарный вид. Ты покупаешь, польстившись на заманчивую оболочку. Режешь на две части, а внутри несъедобное гнильё.

Статус?

С ним сложнее.

Статусом неприкасаемой я не обзавелась, и мою задницу прикрывает только он. Мой официальный, но фиктивный муж.

Я являюсь единственной и неоспоримой подозреваемой в деле об убийстве моей матери. Ада и после смерти не оставляет меня в покое, тянет за собой и не разжимает костлявую хватку. Она желала мне на ночь не сладких снов, а кошмаров. Предупреждала, что за любой проступок устроит экскурсию по преисподней.