Всё сбылось и не во снах, а наяву. Кошмары ожили и стали моей реальностью. В огненные врата я вхожу и выхожу без стука, как к себе домой.
Парадокс, но по бумагам следствия по делу Стоцкого фигурирую тоже я.
Как бы неправдоподобно это ни звучало, но Тимур Северов мёртв. Его не существует для закона, и он живёт по поддельным документам, поэтому зацепить его не за что. Он остаётся невидимым для глаз окружающих. Осталось разобраться, чего в нём всё-таки было больше.
Кто он, если не тот, кто мне являлся?
Озлобленный призрак, получивший свою холодную месть и успокоившийся. Или же демон, продолжающий терзать мороком воспоминаний.
За что я его любила и продолжаю любить?
Я честна с собой и осознаю чётко, что завидую его свободе. Мы кричали другу-другу о цепях, но его порваны, и привязанность отметается, будучи лишним элементом в пищевой цепи. Кем движут чувства, будет сожран тем, кто выживает в одиночку.
Чем он меня увлёк?
Он дал мне то, что я хочу. Ощущение неуязвимости. Усилил и позволил мечтать, что на моих руках и ногах нет больше оков и я могу смело шагать и не оглядываться в прошлое.
А я расплачиваюсь за них, за всё. Собой. Ванькой. Свободой, потому что уйти от Арса не могу. Лавицкий заморозил следствие. Мне точно не известно, как ему удалось законсервировать процесс, и это не так важно. Сто́ит заикнуться о разводе, как не моргнув глазом, окажусь за решёткой. На меня повесят преступления, которых я не совершала.
Добираюсь к дому на такси уже под утро. Рассвет кроваво -серыми полосами брызжет по небу. Прежде чем подойти к кроватке Виты, заглядываю в нашу комнату.
Марина — приходящая няня спит на моей постели, и я не беспокою своим видом, от которого наверняка волосы встанут дыбом у каждого, с кем столкнусь.
Таксист и тот настаивал ехать в больницу, полицию. Я лишь свернулась на заднем сиденье и меня хватило, только кивком головы отказаться.
Хотя надо бы прислушаться. Таблетки притупляют ощущения, но это не панацея от боли. Их хватит на несколько часов, а потом… потом прочувствую всю прелесть «романтики» от Проскурина. Сделано, сука, с любовью к жести.
Мне омерзительно чувствовать и нести на себе следы побоев и грязных лап безобразного животного. Его слова в моих ушах забиты, как пропитанная чем-то липким вата.
Не переступая порога, бесшумно прикрываю дверь и иду в ванну. Предпочтительно наполнить её льдом, но обойдусь холодным душем и пятью литрами геля. Иначе мне не смыть с себя тяжесть прикосновений.
Тело подсознательно отторгает всех мужчин, кроме отца моей доченьки.
Север врос в мои ДНК. Он во мне как инородная сущность.
Изгнать бы из себя этого наглого демона, но я не знаю как.
Меня качает при ходьбе и крутит, будто карусель без остановок. Спальня Лавицкого на первом этаже. С шикарным особняком до смешного нелепо. Он не принадлежит нам.
Арс мечет бисер и пускает пыль в глаза, убеждая всех знакомых, что мы можем себе позволить дорогие тачки, украшения и этот склеп.
Как дипломированный архитектор, я бы всё здесь перекроила. Он безвкусный и кричащий, но особняк нам не принадлежит. По правде, я бы облила его бензином и кинула спичку без всяких сожалений.
Мне всё это не нужно. Напыщенный глянец гнетёт и давит на меня, как заточение. Клетка без замка.
Задерживаю дыхание, снимая с себя потасканное платье и я такая же потасканная. Клочьями вырваны из меня нити, как ни сшивай, целее мне не стать.
Забравшись в душ, рыдаю безутешно. Ваня…Ванечка…Я с рождения принимала маленького брата за своего сына, потому что заботилась о нём, воспитывала, прижимала к сердцу, пока он не засыпал, а теперь в руках у меня пусто.
Не будь со мной Виты, я бы собой покончила, а так ради неё держусь на плаву. Живу только этим, что моя девочка будет счастливой. Будет улыбаться и строить свою судьбу, как она сама захочет. Я под её ноги лягу, чтобы ей было легче идти.
Уговариваю себя после душа спуститься в кухню. Уснуть я уже не усну. Шевелиться больно, и охлаждающая мазь от синяков практически не действует. Мёртвому припарка, но физическое терпеть в миллион раз легче того, что душу травит безнадёгой.
Натягиваю, стиснув зубы, свободный хлопковый костюм с длинным рукавом. Промачиваю волосы полотенцем. Бросаю их, как есть, просушиваться. Губа распухла. Веки красные от слёз, воспалены, а отблески в зрачках шальные и нездоровые. За прошедшую ночь у меня глаза впали, а с кожи вытравили весь цвет. Что костюм, что лицо сливаются в бело-голубом оттенке.
Спускаюсь в кухню и едва пересекаю черту дверного проёма, начинается оно самое. Из не любимого мной репертуара. Хотелось бы вырезать сцену из контекста, но Лавицикий с бутылкой водки на столе и разбросанными шкурками от лимона, решил меня добить допросом с пристрастиями.
— Где ты шлялась всю ночь? Я тебя ждал, — просрав этикет, бухает прямо с горла. Стакан — уже мелкая посудина для глубокой глотки и стадии опьянения в хламину.
Пиджак валяется под стулом. Бабочка висит на спинке, а пуговицы на рубашке вырваны. Нервы дают о себе знать, обычно Арс — аккуратист и с алкоголем сдержан.
Странно. Но скорее страшно, на осадке пережитого.
— Что размотало -то, только не говори, что ревность. Или беспокоился, что я уже не вернусь. А может, этого ты и хотел? — злобно шиплю.
Лавицикий закусывает долькой. Кривится не от кислого вкуса, а от моих слов и тона. Я не милая девочка. Язвлю почти также часто, как дышу, но лишь с теми, кто задевает натянутые струны живого и чувствительного. Стерва — вторая моя ипостась, которой с каждым надломом становится больше.
Тарелку с нарезкой он швыряет по столу, на что она со стуком скачет и слетает, расколовшись надвое.
Взираю на его психический эпатаж равнодушно.
— У тебя, Каро, испытательный срок. Я не хочу тебя терять…пока, — брошенная им фраза не может не насторожить, — Ты моя семья, но делаешь всё, чтобы я об этом забыл. Зачем? Что тебе не хватает? Зачем толкаешь меня, видеть неблагодарную дрянь, вместо моей любимки? Я многое поставил на кон ради тебя. Пошёл против Германа, а он был хорошим и единственным другом. Я забыл про всё, а ты продолжаешь, хотя должна…
— В ногах у тебя валяться? Арс, ты продал меня Проскурину за два миллиарда, — мне трудно разместить в себе, но природное чутьё подсказывает и уже давно: Лавицкий мог в науку сотворить что-то из ряда вон.
Убить?
Скорее нет, чем да.
Проучить — запросто, но договорённость с Проскуриным вышла из-под его контроля.
Мне нужно быть осторожней, но как?
Арс трёт переносицу, видимо, закачивая в одурманенный алкоголем мозг немного трезвых мыслей.
— Продал? О чём ты? Мирон инвестировал эти деньги в наш проект. Мы стали партнёрами, и о тебе речь не шла. Он, как и я, не мешает бизнес и личное. Подожди, так ты у него была? — удивляется так искренне, что обладатели оскара позавидуют.
Но я не мнительная, и я ему не верю. Верю в существование контракта, но не в то, что Мирон устно не выставил требования на меня. Да, они не имеют юридической силы, но тем не менее был бы он жив, и тогда закапывали меня с розовым жемчугом в волосах. Лавицкого не ухватишь за хвост, вот и какой смысл вопить и предъявами утруждать голос.
— Была. Хочешь знать, что он со мной делал? — растягиваюсь в тусклой улыбке.
Стекаю на стул, салютуя стаканом воды в его, зависшее в паузе, выражение. Морщины скопились на переносице. Белки налиты гневом и кровеносная сетка, не предвещает ничего хорошего. Под глазами лежат бурые тени, игра света рисует на его лице что-то неведомое, тёмное и ожесточённое. Лавицкий борется с собой, а вот между чем и чем, я понять не могу.
— Я ни при чём, Каро. Я тебя защищаю, но у тебя мания кусаться, прежде чем, я разруливаю всё мирно. Ты сама его разозлила, сама нарвалась. Сама тряхнула дерьмо, а потом корчишь лицо, когда ощутила вкус на языке.
Меня одолевает чувство, похожее с паранойей. Арс назначил мне испытательный срок, как не придраться к его словам. Его придирчивый и мутный взгляд, отслеживает все эмоции и их не так уж много. Усталость и опустошение не имеет границ. Я не воюю, а пытаюсь мало-мальски разобраться, знал он или нет о намерениях Проскурина.
