Я привыкла о Тимуре мысленно. По-дурацки храню этот секрет под своей кожей, как заразную болезнь. Себе в ней не боюсь признаваться, но делиться с окружающими…Блокирует шестое чувство. Язык немеет и вся слизистая, словно лидокаином обколота.

У меня внутри я всегда с Тимуром только вдвоём. Посторонних не пускаю. Он моё личное. Он оружие для выживания. Титановые пластины, укрепляющие позвоночник, помогающие держать осанку ровной, когда каждый норовит нагнуть и отыметь. Понимаю, что так только кажется, но обманываюсь иллюзией, что не всё потеряно, чтобы до конца не потерять себя.

— Ты любила его? — её тихий вопрос откатывается гремящим эхом в гроте моих же зарубцевавшихся эмоций.

Встряска и непростительный разъеб самообладания. Патовая истерика, как преступление, которое ты совершил и долго из себя вытравливал воспоминания, но прахом все попытки.

Любила…любила…люблю…

Как будто впервые с этим объёмным и незнакомым чувством сталкиваюсь лицом к лицу. Как будто нахожу ответ, но мечтаю и дальше заблуждаться, а не испытывать.

— Очень. Так любила, что вычерпала себя до сухого остатка. Всю себя отдала, — поделившись легче не становится.

Нутро кровоточит. Сердце скальпелем распахано, как ни зашивай прежним и целым ему не стать. Бьёт будто не безмозглый орган вовсе, а смертельно раненное животное. Не хищное, готовое грызть до победного. Мелкий, никчёмный зверёк, отмотавший бессмысленные круги в колесе. Запыхавшийся. Обессиленный. Умирающий.

— А он? — странно. Наташа не спрашивает имени. Оно ей ничего не даст, но любопытства ради.

Дотянувшись до шеи, веду пальцами к лопатке. Трогаю миниатюрную татуировку. В транскрипции Змея [wʌn lʌv] почти незаметная, если не приглядываться. Я ношу его на себе.

Одна любовь. Когда-то у Тимура на компьютере хранилась папка, подписанная именно так с моими фотографиями. Осталась или он удалил, мне неизвестно. Только в моей памяти, как на жёстком диске в пикселях размножено всё, что связано с нами.

— А он забрал и не вернул мне меня. Как видишь, любовь — не спасение, а испытание на прочность. Я сломалась, Наташ, позволила себе влюбиться и ничем хорошим не кончилось, — вытряхиваюсь наизнанку, дребезжу связками.

Пребывая глубоко в себе, пустым взглядом утыкаюсь в тротуарную плитку, потом резко поднимаю глаза. Веки сухие. Слёзные каналы, сколько ни моргай, как русла пересохших рек, ни капли влаги не выжать, чтобы зрение приобрело чёткость. Настырно третирую зрачок. Приглядываюсь, растряхивая муть, ибо чутьё трезвонит комбинации. Экстренно собраться и не разводить сопли. Меня размазало, но не настолько, чтобы вовремя не спохватиться.

— Только не это, — в диковатом безумстве вскидываюсь, напоровшись на раскосый габарит тачки Севера.

Четвёртая стоит спереди от моей.

— Куда? Карина? — Наташа кричит.

Психушка по мне плачет. Я желанный пациент клиники.

Страх раскидывает по всему организму. Допинг прямым попаданием через иглу в вену. Кровоток воспламеняется. Не кровь льётся. Жидкий металл, утяжеляющий ноги.

Я бегу. Чувствуется, что бегу слишком медленно. Вряд ли успею и этим подкашивает. Долбанный нескончаемый тоннель вырисовывается перед глазами. Тёмный. Длинный. С центровой точкой. Ослепительной точкой, за которой не угнаться. Выкручиваю из способностей запредельный максимум, но финиш в дьявольских уловках отдаляется.

По ступенькам несусь. Через зал ресторана, распугав официантов и не видя их. Пульс молотками глушит. Сотнями набатов резонирует, вызывая вакуумную акустику, вплоть до непроглядных смоляных пятен.

Я ни черта не вижу и не слышу, кроме затравленного хрипа. Это не дыхание – агония с мольбами.

Не забирай её. Пожалуйста, не забирай…

Я не заслуживаю милостей. Паскудная вселенная снова опрокинулась кверху дном, наглядно показывая, куда бы я не рыпнулась — чёрная бездна разверзнет свою пасть и поглотит. Везде. В любом месте, куда не сунься, оно меня преследует. Ходит по пятам. Смердит в затылок, как дымящийся ствол пистолета. Вертись сколько влезет. Дуло попеременно направлено либо в висок. Либо в сердце.

— Север, пожалуйста, — выдыхаю это, сотрясаясь листом на срубленном под корень дереве.

Широкая тропинка, вымощенная декоративным гравием, делится на две, каймой огибая берег искусственного пруда.

Растрепавшись на распутье, понимаю, какую беду наворотила. За голову браться бесполезно. Это новый виток чистилища. Секунды сравнимы с натянутыми резиновыми хлыстами. Пытаюсь сообразить, куда рвануть.

Влево или вправо, но так и так. Мой выбор уже неверный. Я ошиблась. Я…

Вынырнувший из скверны паники рассудок, начинает внятно опознавать детали. Лучше ли? Естественно, нет. Другая ипостась моих тревог миксуется с желаниями и назойливыми образами, преследующими ночами.

Сильнее меня. Сильнее гравитации, потому что шаги становятся непреодолимым рубежом.

«Хочу вечно смотреть» – не то.

Кто-то залез мне в душу. Вырезал этот фрагмент и поместил сюда. Нарочно издеваясь, потому что нет большей боли, чем видеть мечту, которой не суждено сбыться.

Тимур присаживается на корточки возле коляски. Виталия протягивает к нему кулачок. Выталкивает пальчик, чтобы прощупать с осторожностью большую, тёмную ладонь.

Они смотрят друг на друга. Дочь и отец. Вита пока не понимает, что происходит. Кто Север ей. Но она не боится. Она к нему тянется.

Мне же…

Мне горло разрывает крикнуть: Она твоя.

= 27 =

Мелкая змейка актуально похлеще моей несравненной Каринки обладает даром влюблять с первого взгляда.

Стекаю на корты, чтобы в один уровень с девчушкой скреститься. И асталависта. Я пропал, впечатавшись в синие глазёнки воздушной, с пухлыми щёчками красоты.

Насмешка судьбы. Каринка малыху Виталией назвала. В моих бредовых сновидениях мы вместе имя дочке выбирали.

Не случайность. Не совпадение.

Зависит, как относиться. Вероломный нож в спину либо же…

Когда ты упал на самое дно. Стоишь на коленях в кромешной мгле. Ничего не ждёшь и ни во что не веришь. В себе сомневаешься, потом луч света. С надеждой, мать её.

Отъехавшая башка мчит, раздувая флаги. Дитя любимой женщины при любом раскладе твоим считается. А мы не гордые, чтобы принять и, блять, не злиться.

Маленькие дети до года, а то и до полутора, в принципе на одно лицо. А эта особенная. Всматриваюсь с тревожной жадностью, выхватывая черты Каринки в дочке. Бессознательно улавливаю. Копирую, переношу. Грёбаный фотошоп не так точно передаст, как сама природа постаралась слепить идентичные экземпляры.

Нос, глаза – не знаю какая к чертям важность одержимо исследовать маленькую принцессу, но я это делаю. Задыхаюсь от нежности, забивающей глотку сахарной ватой. Перед глазами пушистое облако, когда девчушка возится с платьем, пытаясь учудить одно из двух. Либо стащить, так как оно её нервирует. Либо похвастаться розовыми подгузниками.

В лёгких ванильный сироп закипает. Ощутимо и плотно затягивает грудак. Терплю, но желание раздвинуть себе рёбра и выпустить наружу, чтобы потише давило, оно только усиливается. С протянутой рукой выжидаю. Не дышу, почти, обнимая крошечный пальчик своей пятернёй.

Врать не буду. Процесс привязки необратим. Сердце моё дохлое с отдышкой тарабанит.

— У тебя дети есть? — фриц списывает штормовые явления на моей застывшей харе. Лицевые мускулы переливаются под кожей. В крутейшем стопоре ваяю дружелюбную улыбку.

Малая испугается, если продолжу исподлобья ею любоваться.

— Да, есть. Сын, — с какого-то хуя понижаю тембр. Басы на минимальный диапазон. Хрип усердно вырезаю.

Немец прям легко со мной в одну панибратскую ногу сходится. Я понимаю по-немецки, без нюансов с диалектами, но диалог поддерживаю. А этот Тео Вальде - доверчивое трепло. Две минуты поверхностного знакомства и биография, как на ладони расписана. Приехал из Мюнхена с Каринкиной подружкой. Предложение ей собирается сделать.