= 13 =

Разглядывать кипу черновых набросков с драгоценным тебе личиком – откровенное самоубийство. Перебирая рисунки, сделанные моей рукой, всматриваясь пристально до жжения от невыплаканных слёз. Пытаться придумать эмоции, которые Ванечка сейчас испытывает. Добавлять штрихи.

Он с каждым днём растёт, меняется и мне остаётся только представлять как именно. Погибать от боли снова и снова невыносимо, но я пока никак не могу изменить ход событий.

Повлиять…чёрт возьми тоже. Сценарий развивается независимо и как не поверить в карму. Если бог есть, она нас не убьёт.

Прорисовываю вплоть до стрижки, делая кудряшки Вани длиннее или короче, я надеюсь натянуть, между нами, сверхпрочные, неразрывные нити, но они становятся петлями в несколько витков, обтягивая мою шею и привязывая к этому городу. К людям и крохотным следам.

Знать, что с ним Максим, не слишком надёжный хранитель, но по неведомой причине меня это успокаивает.

Дрожать напуганной, тупой овечкой на заклании – совсем не моё амплуа. Страх и тревога – истощают. Злость, ярость, ненависть – подпитывают. Они же разрушают, но об этом я подумаю потом, когда появится лишнее время. Сейчас важно удержать на пике хотя бы одно из питательных качеств, чтоб оболочку не порвало и не вытряхнуло наружу истинные чувства.

Всегда найдутся те, кто воспользуется твоими слабостями, яви ты их на обозрение.

Крытая беседка на заднем дворе, стала моим убежищем. Личным пространством и местом душевных истязаний. Вита пока ещё спит. Я же, не сомкнув глаз, встречаю свой рассвет с пачкой сигарет.

Север курил именно такие. Тяжёлые и недорогие. Запах других не переношу, а эти доводят рецепторы до экстаза, погружая в опиумный морок.

Подкуриваю одну и, не проглатывая едкий дым, выпускаю седой клубок. Заторможенно прослеживаю, как облачко расплывается над столиком и чашкой недопитого кофе.

Кладу тлеющую сигарету в пепельницу. Будучи законченной зависимой наркоманкой, одурманиваюсь запахом выгорающего табака.

Как будто он здесь. Как будто со мной рядом. Затягивается, и мы молчим, понимая друг друга без слов. Дыша в одни легкие. Ритмом в одно сердце и в полной гармонии с нашими внутренними демонами. Они все затихают, и им хорошо. Спокойно. Север гасил мою бесовщину и призывал к смирению. В чём парадокс мне это отчаянно нравилось.

Поняв в очередной раз, какой двинутой и шизанутой выгляжу, шаманя над пепельницей впустую, собираю в папку рисунки. Последнюю реконструкцию с размытой фотографии, помещаю на самый верх стопки. Мне ничего это не даст. Дата на снимке слишком старая. Дальше, как и раньше пустой, тёмный коридор без проблеска надежды, что какая-то дверь откроется и укажет мне направление.

Не отягощённая вспыльчивостью, встречаю появление Лавицкого в беседке, без особых волнений. За прошедшие дни он вёл себя, как душка. Возрождая впечатления старого доброго Арса, способного вытащить меня из любой задницы. Но отношения между нами безнадёжно испорчены.

И завтрак на подносе, включающий в меню всё мои любимые блюда, ничего не спасёт. Он настораживает, потому что я шугаюсь добросердечных проявлений. За ними, как мне удалось убедиться на опыте, всегда кроется страшный пиздец.

— Любимка, хватит дуться, смотри, что я тебе принёс, — выставляя на стол чашки, Арс косится многозначительно на сигарету, — Каро, кончай с этой гадостью, пока не втянулась. От этого кожа портится. Голос грубеет и…ты кормишь свою дочь никотином.

Дуться как– то мелочно на фоне всего. Арс вызывает во мне буйство отторжения.

— Я не кормлю Виту грудью, частично по твоей вине, — высказываюсь равнодушно, а взираю на показуху с заботой презрительно.

Я презираю скользких и двуликих. Лавицикий потерял моё доверие. Он его просрал, дав кучу поводов сомневаться в искренности поступков. Уважение слетело автоматически, но это и мой промах. Нужно было заподозрить гнильцу, связав их тесную дружбу с Германом.

Скажи мне кто твой друг, и я скажу, кто ты.

Не так ли?

Стоило опираться на древние истины, а не кидаться в дебри, только лишь по заманчивой обёртке. Вот и я заблудилась в нашей дружбе, когда подошла ближе, было уже поздно отступать и некуда возвращаться.

— Каро, не перекладывай с больной головы на здоровую. Я создавал все условия для твоего комфорта, но ты решила убиться в страданиях по больному ублюдку. Знаешь, если бы сын Германа был жив, его никакая психушка не спасла. Мне так жаль Геру, так жаль. Сдохнуть от руки человека, которому ты столько лет жопу прикрывал. Никому не пожелаешь, — заключает с убеждённостью и неким сочувствием к судьбе старого друга.

И не скажу, что Арс за Германом скучает. Чаще упоминает, чтоб уязвить меня и обвинить в его смерти. Иногда косвенно, иногда напрямую указывает, что я и Север были в сговоре. И ведь были, но сговаривались совсем не о том. Тимур вешал мне на уши блестящие фантики, а я охотно предавалась эфемерным грёзам.

— Север — не псих, а всё что произошло со Стоцким, он заслужил. Тебе сто́ит задуматься и не плодить вокруг себя ненависть, а то мало ли. Месть может стать для кого-то единственным утешением, — не вижу смысла расшаркиваться и притворяться.

Временно перестаю быть неодушевлённой статуей и огрызаюсь. Потому что ненависть к прогибам оказывается сильнее меня. Я чувствую себя сильнее и энергичнее, когда даю отпор. Трудно устоять, а держать острые когти в чехле ещё труднее. Просто накопилось и не помещается во мне.

— Ты мне угрожаешь? — на мгновение чувствуется, как на Арсе трещит самообладание, но он со стуком опускает сырную тарелку, и мизерная пиала со свежим липовым мёдом, едва не скатывается мне на колени.

Успеваю прихватить до того, как она рухнет и зальёт липким сиропом плед, который я накинула на плечи.

— Нет. Рисую светлое будущее. Всем воздаётся по его делам, — рассуждаю немного абстрактно и, может быть, неуместно.

Не ухожу в дом, потому что пассивно докуриваю.

— Ты поразительно похожа на свою мать. Не только внешне. Те же дьяволы скрывались в её глазах. Опасайся, Каро, перенять судьбу Ады, иначе окажешься в костлявых материнских объятых раньше, чем будешь готова с ней встретится. Напомнить, как она откинулась? — сощурившись пристально и муторно долго, препарирует меня хмурым взглядом.

Отсылка прозрачней некуда, и Арс знает, как меня задеть, упомянув одну из фобий, а их не так уж много. Эта весомая и давит на меня. Я чувствую себя букашкой, возвращаясь к воспоминаниям о матери.

Она ненавидела меня за то, что я родилась на свет.

— Я помню это, как сейчас, — прячу под опущенными ресницами свой страх.

Я мало чего боюсь. Боюсь стать ужасной матерью для своих детей. Боюсь, что последствия моих деяний лягут им на плечи. Боюсь превратить их существование в кошмар.

— Вот и не забывай, а ещё помни: ближе тебя и дороже у меня никого нет, — неотрывно следит за моим лицом.

Вдохнуть толком не могу. Даже тайком. Арс зацепится, что нащупал слабину и пробил брешь, начнёт ковыряться и вытягивать. Взращивать громадину уязвимости, пока я не стану покорной марионеткой и мягким пластилином. Из меня вылепят покорную куклу. Тогда уже никаких надежд не останется.

— О! Это так заметно, что я вздрагиваю, думая, что наш временный брак продлится целую вечность. Мы живём в горе. Радости я не испытываю, а значит, при заключении сделки меня надурили. Хочу расторгнуть этот союз? — вздёрнув бровь, выжидаю, каким рикошетом отлетит намёк на развод.

— Помечтала и будет. Счастье в семейном очаге напрямую зависит от женщины, а ты не особо стремишься быть мне хорошей женой.

Жена…Его придурь — вот что это.

— Самому не смешно? – откидываюсь на спинку софы и направляю пресный взгляд в витражное стекло.

— Да если бы, но как-то злит больше твоё поведение. Без моего вмешательства, ты давным-давно стала бы дешёвой подстилкой, — кинув салфетку на классические серые брюки, приступает к завтраку, не жалуясь на плохой аппетит.