Лифт останавливается мягко.

Двери открываются.

Дмитрий выходит первым, не оборачиваясь. Ключи уже в руке, замок поддаётся быстро, без звука. Он открывает дверь и отступает в сторону, пропуская меня.

— Проходи.

Голос низкий, ровный, но в нём нет ни грамма тепла. Я прохожу мимо него и на секунду чувствую, как его взгляд задерживается — коротко, но достаточно, чтобы внутри что-то сжалось.

Квартира встречает тишиной.

Пространство раскрывается сразу, без тесноты. Много воздуха, много света, но от этого не легче — наоборот, слишком открыто, не спрятаться. Кухня уходит вглубь, большой стол, длинная поверхность, где легко можно рассесться втроём, вчетвером… и всё равно останется место.

Я делаю пару шагов внутрь, медленно, оглядываясь.

Слишком аккуратно.

Слишком чисто.

Как будто здесь не живут, а просто бывают.

За спиной заходят парни, дверь закрывается, и звук снова глохнет.

Костян проходит вперёд, цепляет взглядом пространство, как будто проверяет, всё ли на месте, потом поворачивается ко мне.

— Тут спальня есть, — кивает в сторону. — Тебе отдадим.

И подмигивает, легко, почти по-доброму.

Я перевожу взгляд туда, куда он показал.

Отдельная дверь.

Моя.

Я прохожу внутрь и толкаю дверь в комнату.

Спальня встречает светом. Спокойным, мягким, который ложится по стенам и не режет глаза. Всё в светлых тонах, чисто, без лишнего — бетон, дерево, простые линии. Кровать широкая, аккуратно застелена, как будто здесь никто не спал. У окна — балкон, стекло в пол, за которым город лежит ниже, отстранённо, как картинка.

Я подхожу ближе, провожу взглядом по пространству и сажусь на край кровати.

Выдыхаю.

Да.

Поворот, конечно… резкий.

Я опускаю руки на колени, смотрю в пол.

Мысли тянутся в одну сторону — о них. Кто они были до этого. Как вообще туда приходят. Но спрашивать… рано. И не тот формат. Здесь не отвечают просто потому, что тебе интересно.

Сижу ещё пару секунд, в тишине.

Стук в дверь.

Я поднимаю голову.

Костян заглядывает, опирается плечом о косяк.

— Ну как?

Я чуть веду плечом.

— Красиво. Но… не привычно.

Он усмехается мягче, чем раньше.

— Привыкнешь, — говорит спокойно. — Тут быстро всё становится «нормально».

Задерживает на мне взгляд.

— Пошли, поедим.

Я киваю и встаю.

Мы выходим в общую зону.

Дмитрий уже там.

Сидит за столом, чуть откинувшись на спинку стула, но в этой расслабленности нет ничего мягкого. Одна рука лежит на столе, вторая держит сигарету. Пальцы длинные, собранные, сигарета зажата ровно, без суеты. Он делает затяжку, медленно, и так же спокойно стряхивает пепел в пепельницу — коротким движением, точным, как всё у него.

Дым поднимается вверх, размываясь в воздухе.

Он поднимает взгляд.

Цепляет сразу.

Никаких слов.

Просто смотрит.

Костян сразу уходит к кухне, открывает холодильник, не задумываясь, как будто знает, где что лежит. Достаёт продукты быстро, без лишних движений — упаковка в сторону, нож в руку, доска уже на месте. Всё происходит как-то само собой, будто он это делал сотни раз.

Рукав футболки чуть тянется на плечах, когда он тянется за чем-то наверх — широкие, собранные, движения уверенные, без суеты. Он не мельтешит, не торопится, но и не тормозит. Просто делает.

— Голодная? — бросает через плечо.

Я пожимаю плечами.

Он усмехается, коротко, уголком губ.

— Значит, вовремя.

Лезвие ножа скользит по доске, звук ровный, чёткий. Он кидает взгляд на меня, потом снова на руки.

— Я так проще переключаюсь, — говорит уже спокойнее. — Когда есть что резать, мешать, жарить… в голове тише становится.

Он ставит сковороду, включает плиту, двигается по кухне так, будто пространство под него подстроено.

— Не люблю сидеть и думать, — добавляет, бросая продукты на горячую поверхность. — От этого только хуже.

Сковорода шипит, запах постепенно расползается по комнате.

Он снова ухмыляется, мельком глянув в мою сторону.

— А так — занят делом. И вроде даже польза есть.

Говорит легко, но в этом нет пустоты.

Дмитрий, не вставая, тянется к телефону. Разблокирует, быстро что-то набирает — коротко, точно, без лишних движений. Свет экрана на секунду ложится на лицо, подчёркивая резкость линий. Он читает ответ, уголок губ едва заметно дёргается.

— Макс вышел на контакт, — говорит он спокойно, не отрывая взгляда от экрана. — Теперь он Евгений.

Костян коротко хмыкает, не оборачиваясь от плиты.

— Уже?

— У них быстро, — продолжает Дмитрий. — Его закинули в связку с теми, кто на приёме. Мелкие, но грязные. Без тормозов. Работают жёстко, лишних не держат.

Он откладывает телефон, берёт сигарету, медленно проводит пальцами, как будто проверяет её на вес.

— Проверять будут, — добавляет тише. — Не разговором.

Костян усмехается шире, переворачивает что-то на сковороде.

— Макс это любит, — бросает он. — Дай ему роль — он в неё залезет с головой.

Дмитрий делает затяжку, дым выходит медленно.

— Да, — коротко. — В этом его плюс.

Костян качает головой, уже с улыбкой:

— Тот ещё актёр.

Я молчу, слушаю, ловлю каждое слово, но внутри снова это ощущение — я понимаю, о чём они, но не чувствую, как это выглядит на самом деле.

Дмитрий стряхивает пепел в пепельницу, взгляд скользит по столу и останавливается на мне.

Задерживается.

Чуть дольше, чем нужно.

Уголок губ снова трогает холодная, почти незаметная улыбка.

— А ты, Ника… — голос ниже, спокойнее, — любишь играть?

Я на секунду теряюсь. Не в словах — в том, как он смотрит.

Он улыбается шире.

И от этой улыбки становится не по себе.

Губы расходятся медленно, будто он не спешит, будто знает, что я не отвернусь. Но в лице ничего больше не меняется. Скулы остаются жёсткими, взгляд — тем же. Серые глаза не теплеют, не смягчаются, наоборот — становятся холоднее, глубже, как будто эта улыбка им вообще не принадлежит. Чужая. Неправильная.

От неё не легче.

От неё — мурашки.

Я отвожу взгляд на секунду, потом возвращаю.

— Ну… вообще я плохо вру, — говорю ровно, стараясь не сбиться. — Но буду учиться.

Костян тихо усмехается у плиты, но не вмешивается.

Дмитрий чуть склоняет голову, будто примеряет мои слова.

Улыбка не исчезает.

Он проводит большим пальцем по краю пепельницы, стряхивает пепел коротким движением.

— Придётся, — говорит он тихо.

Смотрит прямо.

— Здесь неважно, умеешь ли ты врать.

Пауза тянется.

— Важно, чтобы тебе верили.

Его взгляд медленно скользит ниже и возвращается обратно.

— А это… — он чуть прищуривается, — совсем другая игра.

Если честно, меня передёргивает. Мысль вспыхивает резкая, почти привычная: будь я при звании — закрыла бы его на пару суток, просто чтобы проверить, как он там будет сидеть с этим своим спокойствием и взглядом.

Я опускаю глаза, делаю вдох, отгоняя это.

Запах еды приходит раньше, чем слова.

Тёплый, насыщенный — курица, овощи, что-то простое, но живое, настоящее. После всего этого напряжения он бьёт неожиданно сильно, будто возвращает в нормальность, которой здесь, по идее, нет.

Костян ставит сковороду на стол, двигается легко, уверенно, как будто это единственное место, где всё действительно просто. Лопаткой быстро распределяет по тарелкам, не заморачиваясь на аккуратность, но и не разбрасывая.

— Всё, — говорит он, чуть улыбаясь. — Пока вас тут морально прессуют, я хотя бы накормлю.

Кидает на меня короткий взгляд, уже тёплый, почти свой.

— Ешь, Ника. Здесь это иногда важнее разговоров.

Мы едим почти молча.

Костян сначала что-то кидает лёгкое — про дорогу, про район, про то, как здесь быстрее выезжать, если срочно. Потом разговор сам уходит в работу. Он говорит спокойно, без лишней серьёзности, но по делу — как могут дёрнуть в любой момент, как иногда собираются за час и уезжают, не разбирая, день это или ночь. Что бывают выезды на пару часов, а бывают — когда счёт времени теряется. Что лучше сразу привыкать не планировать ничего «своего».