Он стоит близко. Слишком.

Не касается — и именно это ощущается сильнее всего.

Тело ловит его раньше, чем я успеваю подумать: как он дышит, как держит плечи, как не двигается лишний раз. В нём нет суеты. Есть сдержанность.

Он стоит рядом ещё несколько секунд.

Смотрит так, будто ждёт, что я первая нарушу тишину.

Я говорю. Мы снова возвращаемся к тому же — к ситуации, к тому, что было. Слова спокойные, логичные. Я слышу себя со стороны: всё разложено, всё понятно.

Но по его лицу видно — это не доходит.

Не потому что он не слушает.

Просто у него иначе.

Есть люди, которые чувствуют — и потом думают.

У него наоборот. Сначала решение. Потом уже всё остальное.

Я поднимаю глаза. Его взгляд уже на мне. Не скользит — держится, как рука.

Близко.

Слишком близко.

Он ничего не говорит. Только дыхание — медленное, тяжёлое, почти неслышное. И это дыхание чувствуется кожей.

Я говорю что-то про ситуацию. Слова тихие, ровные, но между нами они почти не держатся — растворяются в его взгляде.

Он слушает молча.

И чем дольше я говорю, тем яснее становится: слова для него — не главное. Он смотрит на рот, на дыхание, на паузы между фразами.

Я останавливаюсь.

Тишина ложится между нами.

Он делает короткое движение — и ложится рядом.

Матрас тихо уходит вниз.

Расстояние между нашими телами — ладонь.

Он не касается.

Но тепло уже здесь.

Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь. Медленно. Ровно. Почти у моего плеча.

Ночь становится очень тихой.

Я лежу, глядя в темноту, и вдруг понимаю, что слушаю его дыхание.

Иногда оно задерживается на секунду.

Тогда я почти уверена — он снова смотрит.

Я поворачиваю голову.

Так и есть.

Темнота не скрывает его глаза. Они всё равно чувствуются — неподвижные, внимательные.

В груди становится тесно.

Я отворачиваюсь.

Проходит время. Может минута. Может больше.

Я закрываю глаза.

Тепло рядом не двигается.

Дыхание остаётся ровным.

Но где-то сквозь сон я всё равно чувствую этот взгляд.

Тихий.

Упрямый.

Как будто он не может перестать смотреть.

Дыхание остаётся ровным.

Но сквозь сон я всё равно чувствую — он рядом.

Не движением.

Присутствием.

Как будто воздух плотнее стал.

И потом — рука.

Я не просыпаюсь сразу. Сначала просто ощущение: тёплая ладонь ложится на бок и медленно ведёт вверх. Без спешки. Без лишнего давления. Но в этом движении нет мягкости — там контроль. Чёткий, выверенный.

Как будто он не будит.

А берёт.

Кожа отзывается сразу, по телу проходит короткая, резкая волна, и я открываю глаза.

Он близко.

Слишком.

Смотрит так же, как ночью — не отпуская, не рассыпаясь. Рука остаётся на мне, не уходит, только пальцы чуть сжимаются, фиксируя.

— Подъём, — говорит тихо.

Голос низкий, уже собранный, без сна.

Он чуть наклоняется ближе, взгляд не смягчается ни на секунду.

— Работы много, — добавляет, почти вполголоса. — Не время расслабляться.

Я замираю на секунду.

Не из-за него даже — из-за самого ощущения.

Я не привыкла просыпаться так. Не в этом дело, не в позе, не в том, что он рядом. В самом факте. Во времени. В ритме жизни, к которому я привыкла.

Я всегда жила на износ. День — в работу, ночь — чтобы просто вырубиться. Без переходов, без пауз. Дом — это место, где ты закрываешь глаза и отключаешься, а не остаёшься с кем-то рядом.

Иногда мелькало что-то… короткое, почти неуловимое. Мысль, что было бы проще, если бы рядом кто-то был. Тепло, дыхание, просто присутствие.

Но это всегда оставалось где-то на уровне «некогда» и «не с кем».

А сейчас…

Я просыпаюсь — и он здесь.

Настоящий.

Слишком близко.

Я смотрю на него, ещё на секунду задерживаясь в этом ощущении — слишком близко, слишком непривычно. Потом выдыхаю и чуть отстраняюсь, собирая себя обратно в привычный ритм.

— Ну пошли работать, — говорю спокойно, как будто это всё можно просто убрать за скобки.

Он не двигается сразу.

Взгляд скользит по лицу, ниже, и рука на талии не уходит. Наоборот — чуть сильнее притягивает, фиксируя на месте.

— Работа… — тихо повторяет, будто пробует это слово на вкус.

Губы едва трогает тень усмешки.

— Ты сейчас очень вовремя про неё вспомнила.

Голос низкий, с этим его давлением.

Пальцы на секунду сжимаются сильнее, потом отпускают.

Он отходит первым.

Я встаю следом, и это ощущение — как будто что-то осталось недосказанным — тянется за нами, когда мы выходим в кухню.

Костян уже там.

Сидит на столе, спокойно, как у себя дома, перед ним разложен завтрак — на всех. Даже не оборачивается сразу, только когда мы выходим вместе, переводит взгляд.

И в этом взгляде всё читается слишком быстро.

Ухмыляется.

— Доброе утро, — бросает лениво, но с этой своей тенью, от которой ясно — заметил всё. — Приятно видеть, что ночь прошла… не зря.

— Доброе, — говорю я и сажусь.

Диман рядом оказывается сразу. Без лишних движений. Просто смещается — и уже ближе, чем нужно. Коленом почти касается, рука ложится на стол рядом с моей, не касаясь, но так, что это чувствуется.

Костян это ловит. Улыбка тянется медленно, внимательная.

Диман не смотрит на него сразу. Берёт чашку, делает глоток, потом ставит её обратно — тихо, точно.

И только после поднимает взгляд.

Долго не держит. Секунда.

Но хватает.

Глаза холодные, ровные. Без вызова. Без игры.

Пальцы на столе чуть сдвигаются — ближе ко мне.

— Не загоняйся, — говорит негромко.

Он чуть поворачивает голову в мою сторону — не глядя полностью, а как будто просто отмечая присутствие.

— Я здесь сам разберусь.

Мы едим молча. Без переглядок, без слов — только звук приборов и это напряжение, которое не уходит, а просто становится тише.

На улице прохладнее, воздух чуть отрезвляет. Диман сразу идёт к водительскому, не оглядываясь. Костян мягко, почти не касаясь, смещает меня в сторону и падает назад, как всегда — легко, без лишних мыслей.

Я сажусь вперёд.

Дверь закрывается — и внутри снова становится тесно.

Едем молча. Дорога тянется ровно, без рывков. Костян что-то листает в телефоне, лениво, будто вообще в своей реальности.

Диман за рулём — другой. Собранный до предела. Руки на руле держат жёстко, но без напряжённых движений. Взгляд вперёд, цепкий, как будто он не просто ведёт машину, а держит под контролем всё вокруг.

Я смотрю на него.

Не в открытую сначала — краем, по линиям. Плечи, шея, как двигаются пальцы, когда он чуть сжимает руль.

В кабинете у Саввы прохладно и тихо. Дверь за нами закрывается глухо, отрезая всё лишнее.

Мы садимся — привычно, без лишних взглядов.

Савва не тянет. Сразу в дело.

— Значит так, — голос ровный, без вступлений. — Игрульки кончились. Нужна поддержка для другой группы.

Костян чуть наклоняется вперёд.

— Что нужно?

Савва смотрит на нас по очереди, как будто прикидывает, сколько можно сказать.

— Есть место. Закрытое. Частные встречи. Деньги — серьёзные. Туда приводят девчонок под видом работы, съёмок, сопровождения… а дальше их уже не спрашивают.

Тишина на секунду становится плотнее.

— Формально всё чисто, — продолжает он. — Документы, контракты, подписи. По факту — давят, ломают, перепродают между своими. Узкий круг. Очень аккуратный.

Диман сидит неподвижно, только взгляд чуть темнеет.

— Значит, сами себе рынок сделали, — говорит тихо. — И думают, что никто не тронет.

Без эмоций. Как факт.

Савва кивает.

— Там уже есть наши люди. Но их мало. Нужно больше давления изнутри.

Костян откидывается, проводит рукой по подбородку.

— Прикрываю?

— Да. Снаружи держишь. Если что — вытаскиваешь.

Потом взгляд на Димана.